Джеймс Данливи - Рыжий

Он поставил стакан на стойку бара и вышел. Сел на трамвай. На трамвай, потому что мы все едем в Восточную Гингу. Я сойду на конечной. Пожалуй, я уже не могу все это выносить. Возьмите меня на корабль, идущий во Флориду. Я бывало ездил через Эверглэйд. По влажной, мокрой дороге. Частенько я напивался и бродил по Форту Лодердейл, купался по ночам в каналах и убивал аллигаторов. И катался по набережной Майами, придерживая руль носками туфель. И чего же вы от меня ждете? Чтобы я и дальше прозябал на этом пронизанном церковной жизнью безнадежном острове? Я чувствую себя чужим в этой стране. И хочу возвратиться в Балтимор. Я ведь так мало видел в своей собственной стране, не ездил по ней на поездах, не забирался в маленькие городки. Чтобы знакомиться с девчонками в луна-парках. С девчонками, от которых в Саффолке, Вирджиния, пахнет фисташками. Я хочу назад.

Быстрыми шагами по улице. На противоположной стороне улицы ничего не разглядеть. Ни домов, ни лестниц, ни железных с острыми навершиями оград. Почти бегом, тяжело ступая, рассекая воздух.

Немного медленнее. Беззаботно и в то же время осторожно входит в бар.

А бар битком набит стариками. Брызгая слюной, они нашептывают друг другу свои секреты. Клубы дыма поднимаются к потолку. Когда Дэнджерфилд входит, все взоры обращаются на него. Слышно, как откупоривают бутылки. Стойка бара заставлена бутылками. В бокалах поднимается соленая морская пена. С грубостью нужно бороться, причем не откладывая на потом, и колошматить поверженного врага, не жалея дубинок.

Себастьян подошел к стойке спокойно, с чувством собственного достоинства. Бармен собирал бутылки. Приближается к нему. Его глаза встречаются с красными глазами Себастьяна. И он кивает этому долговязому посетителю.

— Да?

— Двойную «Золотого Ярлыка».

Бармен приносит бутылку и, нервничая, наливает.

— Воды?

— Содовой.

Бармен уходит, берет бутылку с водой. Фьють. Вода с шипением вырывается из бутылки, фьють. Виски выплескивается из бутылки на стойку.

— Извините, сэр.

— Ладно.

— Бутылка была не начатая.

— Согласен.

Бармен уносит бутылку и возвращается, чтобы получить деньги. Останавливается в растерянности напротив Дэнджерфилда. Покусывает губу, готовясь что-то сказать, но выжидает и молчит. Дэнджерфилд смотрит на него. Старики, предвкушая страшный скандал, поворачиваются к ним.

— Два шиллинга.

— Я заходил сюда после обеда, около четырех. Вы помните меня?

— Да.

— И вы отказались обслужить меня.

— Да.

— Из-за того, что я был пьян, верно?

— Верно.

— А как вы думаете, сейчас я пьян или нет?

— Не мне судить.

— Тем не менее днем вы рассудили. Я повторяю, вы думаете я пьян или нет?

— Успокойтесь, пожалуйста.

— Половина моего стакана вылилась на с стойку.

— Успокойтесь.

— Не принесете ли бутылку, чтобы заново наполнить бокал?

Бармен в белой рубашке с закатанными рукавами. Себастьян вытаскивает пробку и наполняет бокал до краев.

— Вы не имеете права. У нас его не так уж много.

— Повторяю: я пьян сейчас или нет?

— Успокойтесь. Ведите себя спокойно. Мы не хотим здесь никаких сцен. И я не думаю, что вы пьяны. Просто немного взволнованы. Вот и все.

— Я легко ранимый человек. И не терплю, когда меня оскорбляют. И пусть все это слышат.

— Тише, прошу вас.

— Заткнись, когда я говорю.

Присутствующие ерзают на стульях.

— Успокойтесь, прошу вас, успокойтесь.

— Заткнись. Так я пьян? Так я пьян?

— Нет.

— Ах ты, кельтская сука! Да, я пьян. Слышишь меня? Я — пьян и сейчас я разнесу в щепки этот бордель, просто в щепки, и пусть все выметаются отсюда, пока я не поскручивал им шеи.

Бутылка пролетела над головой бармена и разбилась, превратившись в фейерверк политых джином осколков. Дэнджерфилд залпом допил виски, но в это мгновение человек, стоявший у него за спиной, разбил бутылку у него на голове, черное пиво потекло по лицу Дэнджерфилда, его ушам, и он машинально стал облизывать уголки рта. Человек в ужасе выбежал из зала. Бармен скрылся через люк в полу. Себастьян вскочил на стойку. Выбрал бутылку для следующего захода. Трое храбрецов рассматривают из-за дверей весь этот хаос и перешептываются о том, что его нужно остановить, а когда Дэнджерфилд направился к двери, рука одного из них попыталась в него вцепиться, он стал ее выкручивать, пока пальцы не хрустнули и не раздался стон, двое других попробовали напасть на него со спины, а один из них попытался прыгнуть ему на плечи, но приземлился на собственный зад в пяти шагах от Дэнджерфилда. Остальные вернулись обратно к дверям и сделали вид, что просто вышли выгулять собак.

Дэнджерфилд несся как угорелый посередине дороги; крики охранников придавали ему духу. В боковую улицу, с бутылкой под мышкой. Крики. Они заметили, как он сворачивал. Ради всего святого, нужно спрятаться. В дверь, вверх по ступенькам и побыстрее, чтобы скрыться от глаз преследователей.

Сердце колотится, нужно прислониться к стене, чтобы отдышаться. У стены — велосипед. Наверняка гоночный. Это надежда. Нужно подпустить их поближе. Шаги. Я слышу тяжелую поступь боксера. Помолитесь за меня. Если меня догонят, я буду опозорен. Я не могу позволить им меня задержать, потому что это вызовет нежелательную огласку. К тому же у них могут оказаться дубинки. Черт бы все побрал.

Медленно открывается дверь. Становится светлее. Дэнджерфилд осторожно двигается к двери. Из нее опасливо высовывается маленькая головка. Нерешительно осматривается. Мне придется ради собственной безопасности наброситься на него. Себастьян отталкивается от стены плечом и хватает незнакомца за шею.

— Если ты пикнешь, я тебя задушу.

— Клянусь Святым Семейством, я не произнесу ни звука.

— Заткнись. Дай мне эту шляпу. И пальто.

— Ради всего святого, я не могу это сделать. Клянусь вам, как добрый христианин. Вы должны успокоиться.

— Я успокою тебя раз и навсегда, если ты не заткнешься и не дашь мне пальто.

— О да, сэр. Все, что изволите, сэр, но только не обижайте старика, к тому же калеку от рождения. И я помогу вам выбраться отсюда. И всем, чем смогу.

— Что вы собираетесь со мной сделать. Сегодня Страстная Пятница, и я должен помолиться так же, как и в первые девять пятниц Пятидесятницы.

— У тебя не останется и минуты для молитвы, если ты немедленно не затопаешь вверх по лестнице. И причем до самого верха. Там ты остановишься. Если ты издашь хоть один звук, я вернусь и выпущу тебе кишки.

Сухонький голубоглазый старичок ретировался по ступенькам, остановился на первой площадке, а затем резво засеменил выше. Себастьян берет пальто. Кое-как втискивается в него; рукава еле доходят до локтей. Наклоняется, чтобы взять бутылку бренди. На спине пальто расползается по шву. Выглядывает из-за двери. Нужно идти медленно, соблюдая все меры предосторожности. И как я только мог оказаться в таком нелепом, отвратительном положении? Только этого мне не хватало.