Иннокентий Сергеев - Либретто для жонглёра

- Как же ему удалось бежать? - При помощи одной выдумки, весьма удачной, хотя едва ли её можно назвать неслыханной. Он усадил вместо себя истукана, напоминавшего его внешним обликом, а так как ему полагалось сидеть неподвижно, сохраняя на лице своём выражение совершенной бесстрастности, обман этот остался никем незамечен. - И где же он раздобыл этого истукана? - Не знаю. В каком-нибудь подвале среди всякой ветоши. Или в витрине магазина модной одежды?

Ещё через некоторое время Ланцелот повстречал Плакальщика, шедшего ему навстречу. Подойдя к Ланцелоту, Плакальщик упал на землю и принялся бить себя по лицу и рвать на себе и без того рваную одежду, и посыпать себе голову пылью, и раздирать себе ногтями лицо, он бил по земле кулаками, всхлипывая и причитая, он закатывал глаза и нечленораздельно рычал, он катался по дороге, дрыгал ногами, он хрипел, и слюна текла из его рта, он размазывал её по лицу, и так страшны были его рыдания, так велика его скорбь, что не могла не тронуть сердце самое твердое и не смутить ум самый критичный. Ланцелот поднял его на ноги, но тот упал, и Ланцелот вновь поднял его и спросил о причине его скорби. Быть может, он, Ланцелот, в силах чем-нибудь помочь или как-нибудь утешить его? Плакальщик покачал головой, отёр слёзы, ещё сильнее размазав по лицу грязь, и превозмогая рыдания, рвавшиеся из его груди, произнес: "Ничто не может более утешить нас". - Что? - не понял Ланцелот. - Ничто, - повторил Плакальщик. - Некому более утешить нас. Умер Господь наш, одни мы остались и тщетно тешим себя обманом. Одни мы остались! завопил он слёзно. Ланцелот пожал плечами и пошёл прочь. - Каждый получает то, чего заслуживает, - сказал он, но Плакальщик уже не слышал его.

Суконщик Рюссель бросился в воду. И так быстро и ловко он это сделал, что никто из бывших с ним рядом не успел схватить его за край одежды или за ногу, так что опомнились все уже тогда, когда он был в воде и уверенно работал своими сильными руками. Быть может, он бросился спасать кого-то, услышав крики о помощи и отважно презрев опасность? Тогда поступок его следовало бы считать похвальным и достойным поощрения, и был бы этот поступок объяснимым и понятным, что, конечно же, нисколько не умаляло бы его значительности. Но нет, поступок этот не был ни ясным, ни очевидным и казался не только необъяснимым, но и даже нелепым, что дало повод очевидцам оного заключить, что с несчастным суконщиком сделалось нечто вроде лёгкого помешательства. Именно такой вывод и сделало большинство свидетелей, остальные же решили, что этот сеньор, прыгнувший ни с того ни с сего в воду, попросту выпил лишнего по случаю праздника. Суконщик Рюссель прыгнул в воду и стал усиленно догонять какую-то гондолу. Гондола эта представляла собой поистине великолепное и, можно даже сказать, феерическое зрелище, что несколько оправдывало пловца. Увешанная фонариками, богато украшенная роскошными тканями, расцвеченная и убранная пышными гирляндами живых цветов привлекала она, пожалуй, не меньше внимания чем сам ополоумевший суконщик. Кроме того, в ней сидела женщина, и была эта женщина красива. Она брала с блюда апельсины и, смеясь, бросала их в голову догонявшего её Рюсселя, и одни апельсины бултыхались в воду, поднимая брызги, другие же попадали в цель, что, хоть и не убавляло пыла у преследователя, но всё же принуждало его несколько сбавить скорость. И так одной рукой бросала она апельсины, другой же обнимала сидевшего рядом с ней мужчину, одетого в камзол и бывшего при парике и при шпаге. Женщина что-то говорила ему, но мужчина не отвечал, и трудно было понять, радует его это забавное происшествие или же напротив, раздражает, равно как и всё остальное, что заполняло взор и слух: треск фейерверков, смех, болтовня, шум, гам, вспышки, взрывы ракет, суета, шутовские наряды, мельтешение лиц, огни в гондолах, крики, пение, люди, высунувшиеся из окон и размахивающие шляпами, колпаками, бенгальскими огнями или просто руками, но все непременно горланившие, вопившие, хохотавшие; но как бы то ни было, даже если всё это и раздражало таинственного кавалера, бывшего, по всей видимости, возлюбленным прекрасной дамы, даже если это и производило в душе его неудовольствие, лицо его оставалось вполне бесстрастно. Он даже делал вид, что вовсе не замечает плывущего за гондолой Рюсселя, когда же прекрасная дама предложила ему бросить в пловца апельсин, он нехотя взял его из её руки и бросил, не целясь, с таким выражением лица, с каким взрослые избавляются от не в меру назойливого ребёнка. И конечно же, не попал. Зато следующий апельсин, брошенный рукою его возлюбленной, угодил прямо в нос суконщику. Долго так продолжаться, конечно же, не могло, и вскоре Рюссель безнадёжно отстал. Великолепная гондола скрылась из виду, и он не знал более, куда ему плыть, и начал уже сожалеть о своём поступке, ругая себя в душе. Его подобрали. Дали ему выпить вина. А потом сбросили в воду. И так повторялось с каждой новой гондолой. Рюсселя подбирали, поили, хлопали по спине, просили петь или не просили петь и сбрасывали, наконец, в воду, уступая его следующей гондоле. Но вот миновала последняя. Рюссель был уже так пьян, что ему было совершенно безразлично, куда плыть, и он поплыл на остров Лемнос, даже и не подозревая о том, что это очень, очень далеко. Может быть, именно поэтому он и доплыл до него? Как знать. А Ланцелот снова проснулся в половине четвёртого и с неудовольствием подумал о том, что это превращается уже в привычку. Прекрасная Дама жарила для него омлет.

- Эта история похожа на ту, что рассказывают об Омаре аль-Гасане из города Басры, - сказал Скарамуш. - Какова же эта история? - спросил я. - Я хочу её послушать. - Вам неизвестна эта история? - Нет, - сказал я. - Я не знаю её. - Рассказывают, что Омар аль-Гасан купил великое множество товаров и отправился с караваном через пустыню. В пути на караван напали разбойники и, перебив людей, разграбили его. В живых остался один лишь Омар аль-Гасан; он был ранен и с трудом мог идти. Вскоре у него кончилась и вода и пища, и он поминутно падал, поднимался и снова шёл, и не видно было конца этой пытке. И вот, когда его взор уже начал помутняться, а язык высох и растрескался от жажды, он увидел волшебный дворец, и башни этого дворца были украшены флагами, вокруг же был сад, и в саду этом были фонтаны и прекрасные деревья увешанные плодами, и под деревьями была прохладная тень, и зрелище это овладело им, и он устремился войти в этот сад. Но сколько он ни шёл, дворец не становился ближе. И наконец, Омар аль-Гасан понял, что это мираж, и он обманут, и нет у него надежды на спасение. И он упал на колени и хотел плакать, но не было у него слёз, и хотел разорвать на себе одежды от горя, но не было в его руках силы сделать это. И вот он видит, что на балконе одной из башен появился лучник в пурпурных одеждах; и повернулся лучник лицом в сторону Омара аль-Гасана и, подняв свой лук, выпустил стрелу, и вонзилась стрела в грудь несчастного и поразила его на смерть. Он был уже при последнем дыхании, когда его подобрал караван бедуинов; он рассказал эту историю и умер. В груди его была стрела. - Эту историю можно объяснить весьма просто, - возразил я. - Должно быть, Омар аль-Гасан был ранен разбойниками, и стрела оставалась в его груди всё время, пока он шёл. Всё же остальное ему привиделось, что неудивительно, если принять во внимание, что он был обессилен, истощён голодом и жаждой и, к тому же, смертельно ранен. - Вы полагаете, что дворец этот был ничем иным как галлюцинацией? спросил Скарамуш. - Это объяснение выглядит самым простым и очевидным, - сказал я. - Возможно, - сказал он. - Возможно, вы и правы. Но почему бы не предположить, что Омар аль-Гасан дошёл до Бронзового Города? Он не был допущен в него потому только, что его не желали в нём видеть. Или же, чтобы войти в него, он должен был прежде умереть. Это не должно вас удивлять, если вы знакомы с законами Шамбалы. Если же вы к тому же знаете историю града Китежа, то вас не удивит и то, что город этот остался невидим для бедуинов, подобравших Омара аль-Гасана. - Вы изначально предполагаете, что стрела, поразившая Омара аль-Гасана, была пущена с балкона башни, и следствие, вытекающее из этого предположения, очевидно. Ведь поистине нелепо выглядело бы утверждение, что воображаемый лучник может выпустить вполне осязаемую стрелу и даже поразить ей насмерть человека. Однако вопрос в том, насколько правомерно такое априорное утверждение. - Я ничего не утверждаю, - возразил Скарамуш с улыбкой. - Я всего лишь предполагаю. - Но почему вас не устраивает моё объяснение? - продолжал я упрямиться. - Рана, полученная Омара аль-Гасаном, не позволила бы ему пройти столько, сколько он прошёл. Кроме того... - Что? - Эта история похожа на ту, что произошла с суконщиком Рюсселем. - Вы правы, - сказал я со вздохом. - Очень, очень похожа.