Око небесное - Филип Киндред Дик

Тиллингфорд сопроводил его в непосредственно лабораторные помещения. Во все стороны тянулись ряды оборудования и сотрудников; здоровый гул деловито работающих исследовательских проектов в области электроники раздавался повсюду.

– Доктор, – спросил вдруг невпопад Хэмилтон, – можно задать вам один вопрос? Исключительно для очистки совести.

– Да, мой мальчик, безусловно. Что за вопрос?

– Помните ли вы Кое-кого по имени Тетраграмматон?

Доктор Тиллингфорд выглядел озадаченным.

– А что это такое, Тетраграмматон? Нет, мне кажется, не знаю такого. По крайней мере, припомнить не могу.

– Большое спасибо, – тоскливо поблагодарил Хэмилтон. – Я просто хотел проверить, так и думал, что вы незнакомы.

С чьего-то рабочего стола доктор Тиллингфорд подобрал экземпляр «Журнала прикладных наук» за ноябрь 1959 года.

– Наши сотрудники активно обсуждают одну из статей в этом номере. Тебя тоже может заинтересовать, хотя сейчас это уже несколько устаревшие материалы. Анализ работ одного из действительно значимых людей нашего века, Зигмунда Фрейда.

– Отлично, – бесцветным голосом произнес Хэмилтон. Он был готов ко всему.

– Как ты помнишь, Зигмунд Фрейд разработал свою психоаналитическую концепцию о том, что секс является сублимацией тяги к искусству. Он показал, как базовый, основной инстинкт человека творить прекрасное в отсутствие достойных средств для его выражения превращается (и извращается) в свою суррогатную форму, сексуальную активность.

– И это действительно так? – с усталым любопытством спросил Хэмилтон.

– Фрейд показал, что у здорового, ничем не ограниченного человека сексуальная тяга отсутствует, нет ни интереса, ни даже любопытства к сексуальности. В противовес устоявшемуся мнению, секс является полностью искусственным занятием. Если мужчине или женщине дать возможность честной, нормальной творческой активности – в живописи, литературе, музыке, – то так называемые сексуальные устремления исчезают без следа. Таким образом, сексуальная активность представляет собой тайную, скрытую форму существования творческого начала в человеке, когда механистическое общество подвергает его противоестественному воздержанию.

– Точно, – сказал Хэмилтон. – Мы это в колледже проходили. Или что-то в этом роде.

– К счастью, – продолжал Тиллингфорд, – первоначальное сопротивление эпохальному открытию Фрейда было сломлено. Само собой, он встретился с невероятным противодействием. Но старый подход, хвала небесам, вымирает. Нынче трудно встретить образованную личность, ведущую речь о сексе или сексуальности. Я использую эти термины в их клиническом смысле, чтобы описать ненормальное, болезненное состояние.

С долей надежды Хэмилтон поинтересовался:

– Так вы говорите, некие остатки традиционных взглядов все еще встречаются среди низших классов?

– Ну, – признал Тиллингфорд, – нужно, конечно, время, чтобы дотянуться до каждого. – Он оживился, его энтузиазм вернулся вновь. – Это и есть наша работа, мальчик мой. В этом и состоит функция нашего электронного ремесла.

– Ремесла, – эхом отозвался Хэмилтон.

– Да, боюсь, это не является в полной мере художественным творчеством. Но недалеко, очень недалеко. Наша работа, мальчик мой, заключается в поиске предельного средства связи, устройства, которое никого не оставит в стороне. При помощи которого все ныне живущие люди вынуждены будут столкнуться с художественным и культурным наследием цивилизации. Ты понимаешь меня?

– О да, безусловно, – ответил Хэмилтон. – У меня уже много лет дома стоит система хай-фай высококачественного воспроизведения.

– Высококачественного? – Тиллингфорд умилился. – Я и не знал, что ты проявляешь интерес к музыке.

– Только к качеству звука.

Сделав вид, что не услышал, Тиллингфорд принялся развивать тему:

– Раз так, ты должен вступить в симфонический оркестр компании. В начале декабря мы бросаем вызов оркестру полковника Эдвардса. Надо же, у тебя будет шанс играть против твоей бывшей компании! На каком инструменте ты играешь?

– Укулеле.

– Начинающий, видимо? А твоя жена? Она играет?

– Ребек[3].

Тиллингфорд, заметно озадаченный, решил оставить этот вопрос.

– Ладно, мы успеем еще обсудить это позже. Думаю, тебе не терпится приступить к работе.

В полшестого вечера Хэмилтон смог отложить свои схемы и убрать свои рабочие инструменты. Присоединившись к остальным идущим с работы сотрудникам, он с облегчением вышел с территории и вступил на одну из аллеек, что вели к улице.

И он только начал оглядываться вокруг в поисках станции пригородного поезда, как к обочине подъехал и остановился рядом с ним знакомый синий автомобиль. За рулем его «Форда-купе» была Силки.

– Да будь я проклят! – сказал он – или подумал, что сказал так. Фактически у него получилось. – Да чтоб меня! Что ты тут делаешь? Я уже хотел было искать тебя.

Улыбаясь, Силки распахнула для него дверь автомобиля.

– Я нашла твое имя и адрес по номерному знаку на машине. – Она указала на листок бумаги на руле. – Выходит, ты все же говорил правду. Что означает буква В в твоем среднем имени?

– Виллибаль.

– Ты невозможный.

Осторожно усаживаясь рядом с ней, Хэмилтон заметил:

– Но тут не сказано, где я работаю.

– Нет, – признала Силки. – Но я позвонила твоей жене, и она сказала мне, где тебя искать.

Хэмилтон взглянул на нее с откровенным ужасом, а она тем временем включила передачу и рванула машину вперед.

– Ничего, если я поведу, ладно? – попросила она с надеждой. – Я просто влюбилась в твою машинку… такая милая и уютная и водится так легко.

– Веди, конечно, – сказал Хэмилтон все еще в прострации. – Ты – позвонила Марше?

– Да, у нас была долгая сердечная беседа, – спокойно сообщила ему Силки.

– О чем же?

– О тебе.

– Обо мне?

– О том, что ты любишь. Что делаешь. Ой, да все о тебе обсудили. Ну знаешь, обычный женский разговор.

От таких новостей Хэмилтон впал в беспомощное молчание и лишь невидящим взглядом глазел на Эль Камино Реал. Потоки машин спускались по полуострову в городки-спутники. Силки на соседнем сиденье наслаждалась ведением машины, на ее маленьком, с резкими чертами лице отражались ум и спокойствие. В этом незапятнанном мире Силки претерпела радикальную трансформацию. Ее светлые волосы теперь были заплетены в две тугие косы. На ней была белая блузка-миди и консервативная темно-синяя юбка. Обувь представляла собой скромные легкие туфли практически без каблука. Откуда ни глянь, она выглядела невинной юной школьницей. Макияжа на ней не было вовсе. Ее кокетливая и вместе с тем хищная улыбка исчезла без следа. А фигура ее была точно такой же, как у Марши, – совершенно неразвитой.

– Как ты вообще? – сухо поинтересовался Хэмилтон.

– Все хорошо.

– А ты помнишь, когда мы с тобой в последний раз встречались? – спросил он осторожно. – Помнишь, что тогда произошло?

– Само собой, – уверенно ответила Силки. – Мы с тобой и Чарли Макфайфом поехали в Сан-Франциско.

– Зачем?

– Мистер Макфайф хотел, чтобы ты посетил его церковь.

– И что я?

– Ну видимо, посетил. Вы оба исчезли внутри.

– А потом что?

– Ни малейшего понятия. Я уснула в машине.

– Ты – ничего не видела?

– Например?

Сказать: «Ну, как два взрослых человека поднимаются к Небесам на зонте», показалось ему