Наталья Баранова - Игры с судьбой. Книга вторая

Тишина ответом. Обхватила себя за плечи, стояла, поникнув, смотря в пол, и тихо-тихо дрожали губы. Плясали сполохи в драгоценных камнях — варварски — крупных, бесстыжих рубинах браслетов….

Так хотелось утешить…. Ведь не камень же сердце…. Не камень…!

Так хотелось обнять и прижать голову к своему плечу, стоять, наслаждаясь теплом и запахом волос, чудесным волшебством короткого момента.

Не дано….

Ах, Властитель, Хозяин, как много украл! Отобрал, позавидовав робкому счастью…. Посмеялся….

И только закусить губу или вонзить ногти в ладони, унимая душевную боль. И стоять, чувствуя…. а ничего не чувствуя, кроме душного гнева, да царапающих осколков стекла там, где положено быть душе….

— Ты меня слышала, женщина?

Короткий кивок ответом, а в глазах стоят слезы.

— Пожалейте меня, господин….

Пожалеть….?

Подойдя, помочь подняться с пола, пресекая попытки вновь вцепиться в плечи и губы, усадить в глубокое кресло, сунув в руки ей свежий платок.

— Я жалею, — и мягко и гадко, отстранившись, словно выстроив стену, — жалею. Только ты мне не нужна. И не нужно смотреть так, словно режу! Ну, зачем ты пришла? Не за лаской моей, это точно. Что ты хочешь? И кто ты?

Нет ответа. Молчание, словно дым. Сизо — алый. Духмяный. Забытый.

Усмехнувшись, бросить тело в кресло напротив, сидеть, смотря взглядом василиска, и так же, как и она, кусать губы, пытаясь обрести спокойствие. Пытаясь приманить к себе безмятежный покой.

— Я долго буду ждать ответа? — спросить, поймав ее взгляд, поняв, что молчание тянется долго, слишком долго, и тишина не просто звенит, а давит!

— Не отсылайте меня к команде, господин! — тихо, так тихо, что едва поверить, что эта знойная красотка может быть робка! — Я буду делать все, что вы скажете, я…. Я буду вам рабой, если любовницей не нужна! Только не отдавайте меня команде, мой господин!…

Тишина…. Вновь тишина, пришел черед молчать ему. Смотреть, не веря собственному взгляду. Словно как у новорожденного котенка открылись глаза, и увидел мир, совсем не таким, как мечтал увидеть.

— Кто сказал, что я собираюсь это сделать?

Вздохнула, посмотрела в лицо, обжигая взглядом, в котором засияла надежда, бросилась к ногам, вновь загоняя его в тупик! Только поморщиться в ответ.

— Право, женщина, ты странно ведешь себя.

— Господин! — а голос дрожит, голос срывается и не смеет она встать с колен. — Господин!

Целует ноги, целует расшитый, весь в бриллиантовом сиянии, ирнуальский шелк!

Рассмеяться бы! Оборвать как сон, странное это наваждение, прекратить фарс.

" Безумие! — мелькнула мысль, — дали небесные, да разве бывает так?!"

— Встань, женщина, — процедить с насмешкой, — платье испачкаешь!

Вырвать из ее рук полу собственного одеяния. Скривить презрительную мину, кивком указать на шкаф.

— Подай, там, вина и бокал.

Взять из ее рук бутыль и фиал. Налить рубиновой жидкости в прозрачное стекло, пить, крупными, жадными глотками, топя в алой влаге собственную рассудительность, волнение и страх.

— Кто ты! Как зовут? — хлещут вопросы. Ни тепла в голосе, ни света. Лед, один мерзлый, вековой лед.

— Лаэйлла, мой господин! Я… была наложницей Анамгимара….

Только скривиться, как от зубной боли, добавить вина в бокал. Встав самому подойти к шкафу и добыв второй налить его под край, протянув красавице.

— Пей, солнышко! Пусть земля будет пухом Анамгимару, да упокоят его дух все демоны Вселенной!

Взяла бокал, посмотрела в его глаза, усмехнулась нехорошо, изгнала улыбка миловидность из черт, не красотка смотрела в его лицо — ведьма!

— Ни дна ему, ни покрышки! Будь проклят он во веки веков!

Выпила вино залпом, не закашлявшись, ни поморщась. Лишь выпив, вновь посмотрела в лицо — не ища ободрения, без вызова, но с безмерной усталостью, скопившейся в глубине зрачков.

Трудно было выдержать ее взгляд, но выдержал. Лаэйлла первой отвела взгляд, отвернулась. Стояла, обхватив себя за плечи, и покрывалось тело пупырышками "гусиной кожи", словно голой ее выставили на мороз.

— Ты из Лиги, детка?

Обернулась резко, сверкнула глазами…

— А существует ли Лига? Не приснилась ли мне?

— Ты из Лиги? — хотя зачем спросил — бог весть? К чему травить и без того больную душу?

— С Игелоры, господин.

— Давно здесь?

— Два года….. - кривятся губы. — Хоть здесь два года все равно, что два столетия.

— Домой хочешь?

Смех в ответ. Хриплый смех пьяной менады — горький и злой одновременно.

— Кому я там нужна. Такая?

Только согласно нагнуть голову. Трудно не согласиться с неправедной истиной ее слов. Кто видел ад, в мире людей и ангелов — изгой!

Усмехнуться невесело, смотря в провалы темных, словно состоящих из одних зрачков, глаз. Чувствовать, как делится ненависть пополам — на двоих! Как утихает ее бешенство, недоверие, ненависть. Но остается, полыхает в глазах желание справедливой, праведной мести. Как хочет отплатить за унижение и боль мучителям.

— Мести желаешь? — бросить в лицо.

— Желаю, господин!

— Любовница мне не нужна, это правда. Но если останешься со мной — не пожалеешь. Обещаю!

В ответ кивок, только кивок, но как сияют глаза — как звезды! И разве видел он когда-нибудь более сияющий взгляд? Даже в моменты любви?

— Что нужно Вам от меня, господин?

— На костер пойдешь?

— Что б этих тварей выпотрошить — пойду! Говорите, что нужно?

И только покачать головой, усмехаясь…

— А ничего особенного-то и не нужно, Лаэйлла…. Будешь считаться моей любовницей, хорошая. И держать язык за зубами. Поняла?

Усмехнувшись, посмотрела в его лицо….

— И вы тоже желаете кому-то отомстить…. Не нужно, не лгите. Одержимый, всегда поймет одержимого….

Усмехнуться бы. Только валит с ног усталость и хмель. Упасть в мягкие объятия кресла…. Посмотреть на нее снова и вновь — снизу вверх, отмечая безупречное женственное сложение, темную красоту черт, огонь, заключенный в хрупкой оболочке. Сожалея лишь об одном, словно заклинание, осознавая — "Не встретилась ты мне в мои лихие девятнадцать лет!"

16

Желанен покой, но нет его. Нет, и не будет! Не на ту тропу ступил, которая ведет к покою. Не ту дорогу выбрал. И пусть не сам выбирал… впрочем, загоняли ли силой?

Только усмехнулся, посмотрев на Лаэйллу, одетую строго, дорого и просто. Как к лицу ей была свежесть белого плотного шелка, благородство сдержанных украшений, легкий, прикосновением ветра, коснувшийся лица макияж.

Если б не преображалась на его глазах, узнал бы? Сумел бы узнать?