Александр Белаш - Оборотни космоса

— Матушка, — покидая Лурдес, Форт обернулся в дверях, — не заглядывал ли к вам эйджи по имени Pax?

— Нет. Это его крестное имя?.. — Лурдес была удивлена.

— Сомневаюсь; скорее ньягонское. Он тут прижился.

— Если только он из Авако — там другой язык, а у народа Трёх Градов мне такое имя не встречалось. Правда, в земной традиции оно известно, но, чтобы наречь им ребёнка, нужна изрядная дерзость.

— Не припоминаю; просветите.

Ночь за ночью работая в одной упряжке с Пятипалым, Форт всё больше уверялся в том, что происхождение и биография напарника, как и его собственные, тоже состоят из умолчаний и неясностей — а значит, и с именем не всё в порядке. Так оно и оказалось.

— Pax — благоразумный разбойник, распятый справа от Христа. Первый человек, попавший в рай. Это ему Спаситель сказал: «Ныне же будешь со Мною в раю». Существуют иконы, изображающие несущего крест Раха среди райских цветов.

«Да, друг, наделили тебя папа с мамой! Для тех, кто верит в имена, твоя судьба предрешена».

Выкликание было опасной, запретной затеей, в которую малявок не брали. А уж кому сколько годов, ребята знали точно! Нечего и думать, чтоб какую-нибудь пятигодку взяли выкликать; к тому же младшие — ябеды, вмиг донесут, а то просто проболтаются.

Но который год идёт Раху? по росту он всех обогнал, однако хороводился с ребятами. Он был нормальный парень. Малость неуклюжий, зато сильный, и прятаться умел быстрее и надёжнее любого из ватаги. Первым он не нарывался, но коль дойдёт до драки — разбегайся кто куда; так пятипалым ковшом вмажет, что ой-ой-ой.

Вообще кварталу с ним повезло. Мало кому выпадает иметь своего Рослого. Зная, какой Pax прожорливый (а вы попробуйте эту махину прокормить!), хозяйки нет-нет да и принесут ему в тарелочке съестного. И заметьте, несмотря на аппетит, он не сожрёт в один присест, а разложит на кучки — и сестрёнкам., и братишкам, поровну.

Поэтому у компании, что собралась выкликать, вопросов не возникло — Раха надо взять с собой! Кто не выкликал — тот не боец, ему впору не клинок носить, а с малышами играть.

Конечно, отцы и мамки знали, что иной раз ребятня уходит не на матч, не в путешествие по этажам, а ради особенного дела. Известно и то, что порой с таких прогулок кто-нибудь не возвращается, и найти его не суждено. Но древнюю правду не нам отменять. Если отцы, деды, прадеды ходили выкликать, то и теперешним недорослям придётся. Все, кто нынче состоит в градском совете, — все спускались в кладезь.

Отправились после днёвки, после занятий в школе, тонко и изощрённо наврав родителям. Шли долго, держались боковых отводков, чтобы не попасть на глаза стражам или полиции. В такую гадь забрались! Ребячий вожак всё загодя разведал. Конечно, двери к площадке над кладезем были заварены, но ребятня — народ пронырливый, в щель пролезет.

Горло шахты перекрывала толстая решётка. Лучи фонариков робко дрожали во тьме, ощупывая старинные рельсы надшахтных механизмов, крепления и зубчатые шестерни. Ни души, лишь слабые следы в пыли обозначали, что ребята вступили сюда не первыми. Все примолкли, даже вожак перестал строить из себя самого умного.

Когда луч задел лицо Раха, вожак понял, что пятипалый тоже боится — правда, это не мешало Раху внимательно разглядывать стены и потолок надшахтной камеры. Уходящий вверх ствол, по которому раньше спускался на подвеске конус погружения и сползали шланги проходческой стели, был наглухо перекрыт балками и заложен плитами литого камня.

— Погадаем, кому бросить мляку, — негромко сказал вожак. — Девчата, готовьте её. Как светильник запалим, выключайте фонари.

Игра свершалась в точности по древней правде. Большая, с настоящего младенца, мляка была обтянута тканью телесного цвета. Глаза, нарисованные красками, смотрели как живые. Обрезки волос и ногтей выкликающих, а также клочки тряпок, помеченные кровью каждого участника, был зашиты в нутро мляки. Все брали мляку на руки, баюкали, дышали ей в рот и шёпотом называли своё имя. Девчонке-гадалке завязали глаза, и она, перемешав вслепую, зажала между ладоней одинаковые палочки, одна из которых была наполовину выкрашена чёрным, что означало погружение.

— Вытаскивайте по очереди, — велел вожак.

— Не надо, — вдруг выступил вперёд Pax. — Я спушусь.

Аханье и шёпот пробежали по устам.. В густом тусклом пламени светильника фигура пятипалого отбрасывала плотный, почти осязаемый плащ тени, а отсветы огня переливались на его лице и теле, отчего казалось, что Pax — тоже мляка, но набивка в нём. ожила и возится, отыскивая, как бы вырваться из кожи. Чудилось — миг, и тело разорвётся, оползёт на пол опустевшей шкуркой, а во все стороны поползут, корчась, голые писклявые уродцы — безрук, с одной ногой, с пастью до ушей и выпученным глазом среди лба.

— Лады, — помедлив, согласился вожак. — Дайте ему сбрую, помогите затянуться.

В ремнях, с пристёгнутым спереди тросиком, Pax встал у края решётки, за которым — непроглядная, неисследимая чернота бездны.

— Ты, подземный... — начал он, и сгрудившиеся за спиной стали в один голос повторять за ним:

...чёрный, безглазый,Ты, ненасытный ужас колодца,В руки твои отдаём наше детище,Выкуп за всех, кто явился к вратам,За все жилища нашего града,За всех детей от велика до мала,За женский род от юниц до хозяек,За род мужской от мальцов до бойцов.На! Это жертва тебе — принимай!

Мляка упала в ячейку между прутьями решётки и беззвучно исчезла, словно угодив в раскрытую пасть.

— Держите крепче, — обронил Pax, пролезая сквозь решётку; вот — остались видны одни руки, вцепившиеся в прутья, и светлая макушка. — Готов!

Тросик натянулся, приняв на себя вес пятипалого недоросля. Ребята и девчонки дружно, понемногу стравливали тягу, а вожак, быстро и прочно закрепив конец на крестовине прутьев, взялся за тросик вместе со всеми.

Слабо мерцающий рассеянным светом зарешёченный зев медленно удалялся в зенит. Тьма охватила Раха туго, как ремни сбруи. Он опускался в невидимой пустоте, словно астронавт, вышедший в безвоздушное пространство, в тень космического корабля. Шорох тросика о решётку, сопение оставшейся вверху компании, шуршание подошв — всё быстро исчезло, глаза напрасно искали хоть искорку света. Уши заложило тишиной, как герметиком. Pax знал, что со всех сторон — стены шахты, но не видел их, и чернота вокруг казалась необъятной, всемирной. Только немой мрак, и Pax среди него — с колотящимся сердцем, с затаённым дыханием, с вмявшимися в тело ремнями. Ещё мгновение, ещё чуть — и тьма начнёт сдавливать, проникать в голову, гасить сознание... Останется лишь вопить, зажмурившись: «Вытащите меня! вытащите меня отсюда!» Он больно прикусил губу, чтобы давление тьмы не стиснуло голову до отчаянного крика.