Николай Полунин - Роско планета Анджела

— Нока, ты можешь принести мои вещи из дома? Я не хочу идти туда, а мне надо переодеться. И прихвати весь мешок, если не трудно.

— Ты собираешься уйти? Вот сейчас?

— Да. Я еще днем решил.

— Ну, Роско…

Она принесла его вещи, его обычную одежду, заплечный мешок, который он тут и не распаковывал, в общем. Смотрела, как Роско одевается, стряхивая прилипший песок. Тело Ноки, облитое светом почти полной луны, казалось голубоватым. На прощание Роско погладил ее по щеке.

— Не сердись, Нока. Ты очень красивая, и…

— Ты всем это говоришь? — Она отбросила его Руку.

— Я сказал, что есть.

— Ты… ах, вот что. Тебя позвали, обязательненький Роско? Тебе пора к Наставникам? Вот видишь, я же предупреждала.

— Хотел бы я знать, каким образом ты смогла…

— А как тебя позвали? Ну-ка, мне интересно… нет, не пытайся закрыться, я все равно увижу… Роско сжал виски.

— Нока, уйди! Исчезни, пропади! Прекрати копаться в моих мозгах!

— Я не только в мозгах, я в самую душу к тебе влезу, единственненький мой Роско. Не знаешь ты, на кого напал. Ну, и всего-то. Чего стеснялся сейчас, подумаешь, я узнала, что у тебя снова появился, как ты называешь, «проводничок». Как когда-то в твоем «лабиринте», так, Роско?

— Так, — Роско влезал в лямки.

Минутная вспышка прошла, ему снова стало наплевать. Вот и обычное состояние. Наплевать. Гляди в него, кто хочет, выворачивай наизнанку…

— Всего хорошего, Нока. Извинись за меня перед Ивой и Краасом. Ну и всеми остальными тоже. Если нетрудно.

«Проводничок» незримо подталкивал Роско к роще эвкалиптов. Понятно, свидание назначено неподалеку. Хорошо хоть, что сама роща — это все же Владение Наставников, и никто из Краасовых гостей туда сунуться не должен. Но неужели ему придется отправляться на планету вновь?

— Придется, Роско, придется. Ты не забудь там, что я тебе посоветовала. Не теряйся. Она согласится с радостью, и ей это останется на всю жизнь.

— Вот что, Нока. Я, конечно, не могу выведать, почему и для чего, но ты совсем не такая простушка, какой хочешь подчас прикинуться. И знаешь ты гораз до больше. Зачем тебе, Нока? И откуда тебе все становится известно? Даже то, что еще не случилось? Откуда?

Нока кокетливо склонила голову к плечу. В темноте видно плохо, и Роско не сумел разобрать выражение ее лица.

— Ну, например, от Тех, Кого Не Называют. Или думаешь, я на самом деле прямо так напугалась в твоем «лабиринте». Да ты сам трусил куда больше моего. Вот именно — от Тех, Кого Не Называют.

Роско узнал. Этот голос произнес непристойное, грязное слово посреди всеобщего веселья на обеде. И сейчас Нока повторила. С видимым удовольствием.

4

Будет много смертей

Чтобы похоронить Свана, как охотника, по всем правилам, настояла Сиэна. Сохранившиеся останки обрядили в лучшие кожаные доспехи и лучшие меха. Укрыли вышитым полотном набитые сухим мхом подушки, заменившие отсутствующую голову и плечи, обрубки рук сложили на груди, обнимая короткое копье. Левая, с отхваченным чапаном мизинцем — поверх. Пусть все видят, что ее сын перед смертью стал настоящим мужчиной. Закрепили все в металлической погребальной ванне, предназначенной для этой цели, и залили растопленным снегом со специальными настойками, придающими запах, который отгоняет чапанов и сиу — собирателей падали в степи. За ночь ванна промерзла насквозь, и наутро вынутый брус льда с телом охотника Свана можно было грузить на широкие сани с впряженными чапами угольно-черной масти.

Но пришлось задержаться на двое суток. Без передышки гудел стоголосый буран над степью, и трудно было отличить день от ночи. Сиэна просидела безмолвно над телом сына, закованным в последний его вечный лед, а когда буран утих, встала совсем седой. Анджелка сменила блестящее платье на черное глухое и старалась все время держаться рядом.

Кладбище Города-под-Горой располагалось в ущелье возле одного из отрогов. Пока расчищали площадку, снимали с саней и устанавливали глыбу льда со Сваном, Анджелка смотрела вверх, на крутой, теряющийся в рваных бегущих облаках бок Горы. Она вновь, в который раз поразилась, как неестественно выглядит Гора вблизи. Будто была она в незапамятные времена брошена со страшной силой на равнину, вспахала, исполинская, неохватная взглядом, снег до земли и землю до камня, вздыбила пласты, погрузилась в них шершавым черным телом, да так и застыла, обрастая затем ледниками, сглаживая неровности оползнями и снеговыми лавинами. А на самом деле — лишь затаилась, ожидая своего часа, и по тайному зову способна опять подняться и покинуть временное пристанище возле людей.

Анджелка зажмурилась, пытаясь представить, как оно будет, но у нее ничего не вышло. Это было бы ужасно. Если вдруг не станет Горы, то как укроются от ветров, от зимних ураганов люди? И что останется на ее месте — яма, такая же огромная, как сама Гора? Мы же туда провалимся — все, от Дальних Сел до последней фермы за Маленьким Городищем, которое далеко-далеко, у самого Долгого Края длинной, как степь, Горы… Ах, о чем она! Разве можно сейчас! Ведь Сван умер, погиб странно и ужасно. Маму Сиэну жалко еще больше, чем брата, хотя, конечно, это нехорошо. И не заплакать никак. Где эти слезы, когда не надо, они тут как тут. И смотри-ка, никто не плачет…

Провожающих набралось много. Пришли родственники — прямые, и вторых, и третьих колен. Пришли знакомые с Кузнечной и с Охотничьей. В самый разгар вчерашнего бурана, среди ночи, добрались двое дядьев, братьев мамы Сиэны, из самой Скайлы — непонятным образом весть докатилась уже и туда. Конечно, были мать, отец и вторая жена отца, мать близнецов Разрика и Озрика, родственники и друзья с их стороны.

— Туни! — услышала Анджелка маму Сиэну. — Подойди сюда.

С откинутым капюшоном, небольшого роста плотная Туния со Второго Подгорного скользнула среди обступивших, встала рядом. Туния, как ее помнила Анджелка, была очень смуглой. Сейчас ее лицо и открытая шея казались белее снега. Сиэна что-то шепнула, склонясь, и девушка медленно кивнула. Трехпалая рука женщины приобняла плечи Тунии. Поземка, сменившая буран, заметала Свана, одетого льдом. Недолго он пробудет холмиком под отвесной стеной Горы, уже завтра ветер сровняет и утрамбует снег, и Сван останется здесь, в череде укрытых белым пологом невидимых холмиков, — навсегда.

Застучало металлом о камень. Это над изголовьем Свана выбивалось его имя в черном ноздреватом теле Горы. Никто не произнес ни слова — говорить над мертвыми было не в обычае. Многие разошлись, отыскивая в ряду зарубок на стене родные могилы.