Николай Полунин - Роско планета Анджела

— Что с ним?

— Не знаю точно, какая-то болезнь. Спросим у Ольми. Ольми!

— Ольми, что с этим?

Выпуклый взгляд, долгая пауза.

— Третий, последыш. Они всегда слабее и почти не выживают. Этот тоже не выживет. — Ольми отвернулся.

— М-да, очень печально, печально, — сказал Краас как-то слишком поспешно. — Ну что, Роско, дружище, пошли за всеми? Мы еще жаждем твоего рассказа.

— Подожди. Ольми, что же, ничего нельзя сделать? Как-то полечить? Жалко зверя-то.

— Ольми, ну!

— Бесполезно лечить. Он… не жизнеспособен. Это самочка. Жалко, конечно.

— Но если так, то… чтоб не мучилась.

— Что — чтоб не мучилась? (Краас.) Она безнадежна.

— Я… делаю. Видите, она в стороне. Без питания она… угаснет быстро. А самой ей не найти.

— Да, да, это верно, Роско, это гуманно. (Краас.)

Роско протянул с корточек руку, коснулся треугольного носа. Он был воспален и горяч. Маленькая пасть приоткрылась, выпуская едва слышный сип. Язык и десны были сухими, словно шерстяными. Роско встал перед Краасом, Ольми и — кто там еще оставался. Натянутая струна в нем гудела и звенела, и он точно знал, что вот теперь она оборвется.

— Без питания… Без пищи и воды… Ты убиваешь ее жаждой, Ольми? Это гуманнее, чем лечить безнадежных, Краас? Вы не можете протянуть руку и убить, верно? Вы добрые на доброй Земле. Хотел бы я посмотреть на вас там, внизу, Переселенцы.

— Погоди, погоди, друг Роско, зачем это ты сразу так — убиваешь? Разве можно убивать? Да и все-таки, это же только животное. Ольми делает все, чтобы мучения бедненькой прекратились скорее… И причем здесь Переселение?

— Да, действительно, при чем?

Роско уже почти ничего не видел от застилающей глаза ярости. Он отвернулся, подхватил умирающего-звереныша. Машинально провел пальцем за ушами. Крохотная львица сделала попытку замурлыкать, но получился жалкий стон. Одно движение, позвонки хрупнули. Нечистое тельце с выпирающими костями дернулось и вытянулось, задние лапы повисли неестественно длинно. Те, кто обступал Роско, Крааса и Ольми, попятились. Сам Краас отшатнулся.

— Роско, как ты мог?

— … — Ольми всхлипнул вдруг. — …Это же Рос ко! — прорвалось у него. — Убийца! Убийца. Дикарь, убийца! — Взвизг, шелест, Ольми, с залитым слезами лицом, исчез.

— Да, Краас, мы не думали, что у тебя такой друг.

— Незачем было звать его, Краас.

— Мы бы отлично провели время без этих ужасов.

— А ведь какой был хороший день!

— Ты как хочешь, а мы уходим, Краас.

Резкий шелест, шелест, шелест. Фигуры вокруг стремительно убывают. Вместе с ними гаснут и запущенные их воображением светляки.

— Ты совсем напрасно сделал это, Роско, — укоризненно сказал ему Краас перед тем, как последовать за всеми. — Вот уж не ожидал от тебя, К чему демонстрировать свои… грубые привычки среди нормальных людей? Не стоило тащить на Землю все, чем ты занимался внизу. И хотя я сам скоро окажусь там, уверен, уж я сумею без подобного обойтись. И все Переселенцы Земли тоже.

У Крааса даже голос, кажется, дрожал от обиды. Самой настоящей. Гнев Роско улетучился, и он вместо того, чтобы отвечать что-то, вдруг захохотал, длинно, нервно, истерически.

…С тихим рыком львица подошла к нему, сидящему, обнюхала сперва маленький трупик, который он уложил на песок перед собой, затем его самого. Роско ожидал чего угодно, вплоть до нападения, но не шевелился. Гека шумно вздохнула, совсем по-человечески, ушла в темноту грота и, повозившись, улеглась. Два желтых огня вспыхнули и погасли там — Гека закрыла глаза.

«Чтобы меня не видеть. И мертвую маленькую. Надо ее похоронить. Сейчас…»

Шелест рядом. Запах цветущей лалы, цветущего веретенника, цветущего дерева пай.

— Не переживай так, Роско любимый. У зверей, наверное, все по-другому, и она с самого начала для Геки была… как это, отрезанный ломоть.

— Не думаю.

— Нет, нет, это так, Роско. Ты сделал все правильно, хороший.

— «Лев возляжет рядом с ягненком, и младенец поведет их». Знаешь, Нока, в процессе обучения мне попадались всякие древние тексты. Сейчас вспомнилось… Зачем ты снова здесь? — спросил он жестко.

— Я… так.

— Так. Помоги-ка.

Они отнесли львенка и закопали под раскидистой шелковицей. Причем Нока, исчезнув на минуту, вернулась с короткой лопаткой. «Из инвентаря Ольми», — пояснила. «А сам он где?» — «Откуда я знаю. Забился куда-нибудь, плачет. Ольми любит поплакать». — «Ты хоть сама понимаешь, как чудовищно то, что он делал?» — «Чудовищно — это если поступаешь против совести. А он против своей совести как раз не поступал. Это ты сделал чудовищное, с его точки зрения». — «Ты тоже так думаешь?» — «Я — нет, тебе легче?»

— Вот и меня в свое время надо было так же, — сказал Роско, обравнивая маленький холмик. — А не учить всякому…

— Нет, Роско. Нет, любимый, нет, нет.

— Что это ты? Любимый да хороший, а не любименький или хорошенький, или еще чего соответствующее. Чувства взыграли? Перемена формы общения?

Нока старательно водила лопаткой.

— Будь любезна, объясни словами, что ты имела в виду, говоря, что меня должны позвать? Наставники? Зачем? Да, я сказал там, внизу, что вернусь, но этого же не бывает.

— А ты сказал.

— Ну и что?! — взорвался Роско. Как смеет она лезть?! — Что мне там было говорить, если на меня смотрели, как на… Да я и сам тоже…

— Да ведь я знаю, Роско, не кипятись.

— Тем более.

— А все-таки ты сказал. Обманул девочку, а, Роско? Теперь мучаешься. Ну, ничего, ничего, не ты первый, не ты последний. Только вниз-то тебе так и так, придется идти. Сядешь снова в «кораблик», и…

— Тебя Наставники прислали? — Роско, показалось, начал понимать.

— Вот и нет. Пришлют… не меня. Я, говорю же, так просто. Надо же тебе наконец сказать хорошие слова, если ты не слышишь их сам, мой милый Роско. Смотри, ночь какая. Морем пахнет. Хочешь, искупаемся?

Из-за деревьев от дома пронесся отзвук многоголосого хохота. Взлетели и опали призрачные и настоящие фейерверки.

— Веселятся…

— Не жадничай, Роско. Пусть радуются, как могут. Пошли?

А на белом в слабых лунных лучах песке, куда они выбрались из теплого моря («Вот и луна показалась, прошел сезон дождей над Искристым»), зарываясь руками в хранящую солнце рассыпчатую глубину, Роско поймал себя на том, что в нем внезапно родилось давнее, основательно забытое, но вместе с тем очень знакомое ощущение. Оно было мучительно известным и одновременно просто не могло появиться здесь, на Земле, посреди напоенной спокойствием ночи с прибоем и чуть слышно смеющейся женщиной рядом. В нем была тревога… Через секунду Роско уже знал, что это.