Сергей Синякин - Монах на краю земли

– Исправился? – усмехнулся оперуполномоченный.

– На полную катушку, – подтвердил заключенный. – До того исправился, что прошлого и поминать не хочу. Не было ничего. Померещилось.

– Значит, не желаешь со мной говорить по душам, – подвел итог оперуполномоченный Лагутин и желваками на румяных литых скулах задумчиво поиграл. – Ну, смотри, Штерн! Запомни: судьи твои далеко а я – вот он. Ты со мной в молчанку играешь, так ведь я ж и обидеться могу. Скажем, еще на червончик. Штерн вздохнул,

– Эх, гражданин капитан, – сказал он горько. – Что мне червончик, если самые лучшие годы я за колючей проволокой повстречал?

– Ничего, – оперуполномоченный наклонился над бумагами. – Ты и сейчас не стар. Тридцать три – возраст, как говорится, Христа. Самый расцвет человеческий. А ты помоложе Христа будешь.

– Отстал я от поезда, – сказал Штерн. – И от науки отстал. Теперь мне на воле только уголь кайлом рубить или бетон мешать.

– У нас все профессии почетны.

– Это точно, – согласно качнул головой Аркадий Штерн. – Так я пойду, гражданин капитан?

– Погоди, – Лагутин, скрипя хромовыми сапожками, подошел к нему, и Штерн увидел блестящие от любопытства и близости неразгаданной тайны глаза. – Ты хоть намекни, в чем дело! Я понимаю – военная тайна, но ты намекни, я сам дойду до истины!

– Ладно, – сказал Штерн. – Я намекну. Только вы меня больше не вызывайте. Честное слово, вам самому спокойнее будет. Оперуполномоченный кивнул.

– В старом учебнике географии картинка была, – задумчиво сказал Штерн. – Монах добрался до края земли, разбил небесную твердь и смотрит, что там внизу.* Вот и вся военная тайна.

Глаза Лагутина сверкнули.

– Я так понял, что вы с высоты что-то запретное увидели, – сказал он. – Дирижабли там военные или технику какую секретную, да болтать лишнее стали. Это я понимаю. Религиозная пропаганда-то здесь при чем?

– Вы приказали, я вам намекнул, – устало пожал плечами Штерн. Можно я в барак пойду, гражданин капитан? У вас в оперчасти долго сидеть нельзя, за ссученного принять могут.

– Иди, – разрешил оперуполномоченный и задумчиво проводил Штерна взглядом. Капитан Лагутин так и остался в неведении об обстоятельствах, отправивших аэронавта Штерна в лагерь на долгие пятнадцать лет. Туман был в намеках Штерна, густой непроглядный туман. Может быть, это было и к лучшему – начнешь вглядываться, такое увидишь, что самому жить не захочется, а если и захочется – так не дадут.

Идти от теплого домика оперчасти до теплого вонючего барака через пронизываемый морозными ветрами пустырь – дело безрадостное и тяжелое. Зона была пустынна, только часовые на вышках, завязав шнурки шапок-ушанок под подбородками, бодро притопывали и время от времени освобождали из тепла ухо – не идет ли смена, не ползут ли по скрипучему снегу к колючей проволоке беглецы?

В бараке было шумно. Прибыли новенькие, и их разместили в бараке, где жил Штерн. К их койкам началось сущее паломничество – не земляки ли, нет ли среди вновь прибывших знакомых, а то и – упаси Боже! – близких родственников.

У буржуйки сидел высокий плечистый грузин и рассказывал любопытствующим, среди которых крутились и те, кого подозревали в стукачестве, свою нехитрую историю. Грузин был мастером на буровой, и бурили они в Чечне сверхглубокую скважину. Только вот беда – достигли запланированной отметки, а из скважины вместо нефти ударил фонтан обычной соленой воды. “Тут нас обвинили во вредительстве, – горячо закончил грузин. – Всю смену в одну ночь взяли, геологов арестовали. Полгода допрашивали. Все главарей заговора искали. Какой заговор? Нет, ты скажи, какой тут заговор может быть?! Ну, я понимаю, геологов арестовали. Это, может, и правильно, не знаешь науки, нечего нефть искать! А нас-то за что? Нас зачем? Все спрашивали, кого я из летчиков знаю, с кем разговоры вел, про каких-то аэронавтов расспрашивали… – грузин безнадежно махнул рукой. – Я сказал, никого не знаю. Чкалова знаю. Леваневского знаю. Байдукова с Громовым знаю. Больше никого не знаю. Мне в небеса смотреть некогда, я в землю смотрю. На небе нефти нет. Так они мне написали в постановлении – “за распространение религиозных слухов, порочащих социалистический строй, наносящих вред социалистической экономике и в целом всей советской стране”! Какие религиозные слухи? У нас в семье после деда никто в Бога не верил!

– Вот за это и посадили! – строго сказал один из слушателей. – Верил бы в Бога, глядишь, он бы тебе и пособил!

Услышав последние слова грузина, Аркадий Штерн подобрался ближе.

– А на какую глубину бурили? – спросил он. Грузин встретился глазами со Штерном, долго откашливался, потом спросил:

– Что, дорогой, тоже геологоразведчик?

– Да нет, – отвел глаза Штерн. – У меня профессия иная была, я вглубь не рвался, я наоборот – в выси…

– Летчик, значит? – нахмурился грузин.

– Почти, – кивнул Штерн.

Экибастузский лагерь. Октябрь 1949 г.

Блатные пришли в барак неожиданно. По-хозяйски усевшись на корточки у стены, они некоторое время разводили рамсы со старостой, потом “шестерка”, худой мужичок золотушного вида, подошел к нарам, на которых лежал вернувшийся со смены Штерн, небрежно ткнул Аркадия в бок:

– Слышь, фраер, тебя пахан кличет!

Штерн сел, чувствуя, как ломит все тело. Лицо покрывала испарина. “Заболел я что ли?” – тупо подумал он.

В углу сидел старик в темно-синем гражданском костюме. Рядом с ним корячились на корточках два мордоворота, шеям которых было тесно в рубахах. Пальцы всех троих синели наколками. Лицо у старика было удивительно интеллигентным. Аркадий Наумович не удивился бы, встреть он этого человека в своем институте. Впрочем, в зоне он тоже ничему старался не удивляться. Здесь можно было увидеть бывшего профессора, тискающего ночами романы и охотно чешущего пятки уголовному авторитету, у которого имелась лишь одна извилина, да и та блатарю была нужна лишь для того, чтобы пистолет при грабеже не выронить. И наоборот, порой зона являла странные типы гордых людей, которых не могли сломить ни издевки тюремщиков, ни многодневное содержание в БУРах.

– Присаживайся, – мирно предложил старик. – Поговорить надо. Штерн понимал, что старичок держит масть. С такими надо говорить без выпендрежа, обидится старичок, и всхрапнуть не удастся, в любой камере достанут. Поэтому он покорно опустился на корточки, внимательно глядя на старика. Тому поведение “политического” пришлось по душе, даже усмешка легкая тронула его тонкие синие губы.

– Аркадий Наумович Штерн, – сказал старик. – Я правильно излагаю?

– Все верно, – отозвался Штерн. – Как у опера в анкете. А как мне к вам обращаться?