Сергей Синякин - Монах на краю земли

За столом, покрытым зеленым сукном, под большим портретом Сталина сидели трое. В центре был невысокий лысый судья в полувоенном френче, по бокам его располагались двое военных, судя по звездам в петлицах, в немалых чинах. Судья обладал тихим, тонким и оттого противным голосом. Ворот френча был тесен судье, и он то и дело пытался оттянуть его пальцами, чтобы дышалось легче.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения? – с одышкой спросил судья.

– Штерн Аркадий Наумович, восемнадцатого мая одна тысяча девятьсот пятнадцатого года, – сказал Штерн.

– Вы признаете себя виновным? – спросил судья, бегло проглядывая обвинительное заключение.

– Видите ли, гражданин судья… – промямлил Штерн.

– Достаточно, – махнул рукой судья и поочередно наклонился в обе стороны, совещаясь с военными. Совещание было кратким, после обмена мнениями троица пришла к согласию и судья в гражданском встал, держа обеими руками листок синей бумаги, похожей на оберточную.

– Штерн Аркадий Наумович, – сказал он. – Вы признаны виновным в измышлении и распространении слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй и советскую науку. На основании статьи пятьдесят седьмой прим. десять трибунал приговаривает вас к пятнадцати годам лишения свободы с последующим поражением в правах сроком на три года. Вам ясен приговор?

– Но гражданин судья… – Штерн был изумлен и сломлен. Скорый суд так потряс бывшего аэронавта, что он не находил слов. Впрочем, его оправдания не требовались никому. Военные проглядывали какие-то бумаги и на подсудимого внимания не обращали, в глазах гражданского были скука и пустота.

– Вам ясен приговор? – тонко переспросил судья, и голос его отрезвил Аркадия. Говорить и спорить было бесполезно, механизм правосудия с лязгом провернулся, перемалывая его судьбу; решение, принятое сидящей за столом тройкой, было окончательным и бесповоротным. С большим успехом можно было оспаривать смену времен года. И Штерн смирился.

– Приговор мне ясен, гражданин судья, – потухшим голосом произнес он.

– Распишитесь, – сказал судья. – Здесь и еще вот здесь. И Аркадий Штерн расписался за путевку в новую жизнь, которой ему предстояло жить пятнадцать лет, кажущихся отныне бесконечными и бессмысленными.

Экибастузский лагерь. Декабрь 1946 г.

У “кума” было тепло и уютно. Лучше, чем в бараке. Опер Лагутин был опытным сотрудником, прошел не одну зону, заключенных знал, как знает скрипач свои инструмент, поэтому на струнах нервов Аркадия Штерна играть не торопился – давал заключенному разомлеть в тепле и отвлечься от бытовых неурядиц. Чаю он не предлагал, да это и к лучшему было, подлянки, значит, за душой не держал и в стукачи вербовать не собирался. Да зачем ему было нужно вербовать зэка, девять лет отсидевшего по разным зонам и оттого образованного по тюремным меркам не хуже политкаторжанина царских времен. У него и без Штерна было кому стучать. И не простые зэки постукивали, работали на него авторитетные в зоне люди. Воры и те не гнушались отдать через “кума” свой долг Родине. И не потому, что патриотизм их заедал, как барачная вошь, а потому, что отказ работать на опера был чреват крупными неприятностями, приходящими к отказнику сразу после отказа. Но все-таки вызов к “куму” всегда грозит неприятностями, поэтому, даже разомлев от тепла, заключенный Аркадий Штерн ушки свои отмороженные держал на макушке и бдительности не терял. Капитан Лагутин неторопливо листал бумаги, и Штерн понял, что это его личное дело, за время отсидки обросшее лагерными подробностями.

– Мне тут, понимаешь, дело твое на глаза попало, – задумчиво сказал “кум”. – Я не понял, за что ж тебя все-таки посадили.

– В обвинительном заключении все сказано, – вздохнул Штерн. “Кум” даже не рассердился на неуставное обращение.

– Нет в твоем деле обвинительного заключения, – сказал он. – Только постановление большой тройки и все. Но не зря же тебе сам Ульрих срок отмерил… Ты кем до ареста был?

Аркадий грустно усмехнулся.

– Да я уж и подзабыл за девять-то лет, гражданин капитан, – сказал он. – Вроде аэронавтикой занимался.

– На самолетах, значит, летал? – уточнил “кум”.

– Летал… – Штерн уставился на жаркое алое нутро печки. Рассказывать о себе ему не хотелось. Да и не стоило, пожалуй. Он вспомнил мордастого следователя Федюкова и его слова: “Ты для себя главное запомни! Ты, подлюга, живешь, пока молчишь. А как хавало свое разинешь, так тебе сразу капец и настанет”. Мудр был следователь Федюков, a не сообразил, что даже причастность к делу о клеветнических измышлениях аэронавта Штерна путем расследования этого дела чревата была бедой. Не сообразил и сгинул в этом же Эки-бастузском лагере, зарезан был уголовником, якобы за хромовые свои сапоги. Да на хрен урке были нужны его стоптанные хромачи, дали команду завалить, он и завалил без излишних размышлений.

– Летал, гражданин капитан. Только не на самолетах, а на воздушных шарах.

– Эге, – сказал “кум”. – Это как у Жюль Верна? “Пять недель на воздушном шаре”, да?

Оперуполномоченному Лагутину было лет двадцать семь, на четыре года меньше, чем в апреле исполнилось самому Штерну. Не знал Лагутин или по молодости помнить не хотел одного из основных зо-новских законов: меньше знаешь – дольше живешь. “Пять недель на воздушном шаре”… А девять лет не хочешь? Девять лет, не опускаясь на материки. И еще предстоит шесть лет лететь. В неизвестность.

– В постановлении непонятно написано, – сказал “кум”. – Сказано, что осудили тебя за клеветнические измышления и распространение слухов религиозного характера, порочащих социалистический строй "и советскую науку, значит. Это какую хренотень ты порол, что тебя в лагерь упекли?

– Я за эту самую хренотень уже девять лет отсидел, – ответил Штерн. И еще шесть сидеть. Вам простое любопытство удовлетворить, гражданин уполномоченный, а мне очередной довесок.

– Не будет тебе довеска, – веско сказал Лагутин. – Я здесь решаю, кто досидит, а кто на новый срок пойдет.

– Был у меня такой следователь – Федюков, – вслух подумал заключенный Штерн, – Он на меня дело оформлял. И что же? В этом лагере я его и встретил. В прошлом году с заточкой в боку помер. В причине смерти туберкулез проставили.

– Ты меня не пугай, – сказал Лагутин. – Говори, за что тебя в зону посадили? Какой сказкой народ пугал?

– Никого я не пугал. Сказал, что сам видел, что товарищи видели, своего ничего не придумывал. Только партия сказала: вреден ты, Аркадий, молодой советской науке, опасен нашей стране. Дали пятнадцать лет для исправления и понимания своих политических ошибок.