Федор Чешко - Четыре уха и блестящий дурак

Отлично, с пращёй разобрались. Теперь бы ещё выяснить пару-тройку сущих безделиц: что это за идиотский маскарад, откуда Дикки Крэнг взялся на Терре-бис, и, черти его растерзай, ЗАЧЕМ он тут взялся?!

– А я тебя ещё вечером заметил, – добродушно гудел Крэнг. Устроился ты – смерть мракобесию! Мимикрокупол, теплобатареи, сигналок по кустам нарастопыривал… – обычную смесь глобала с англосом Дикки щедро сдабривал русскими словечками, перекрученными сообразно когдатошнему Матвееву разумению. – А ты не изменился, Мат. Комфорт прежде всего…

– Да уж, – буркнул Молчанов, – Уж зато ты… Всего три годика без надзора – и нА тебе, вконец одичал…

Всего три года… Три года – тьфу, ерунда, мизер безвзяточный. Былое-прежнее должно бы его, мизер этот, перевесить с победным лязгом…

Ведь с детства самого вместе, с дворовых дурилок и трущобных форточных краж… А потом… Где только не блистал своими талантами великолепный тандем, две трети мозгов коего принадлежали Матвею, а две трети бицепсов и прочего – Крэнгу…

И вот, будьте благолюбезны… Вздорнейшая случайность на Альбе, всего-навсего сутки в следственном изоляторе, но вошли в изолятор двое, а вышел один Матвей. И не смотря ни на какие ухищрения, судьба Дика так и не прояснилась. Дьявол дери эти недоразвитые тоталитарные режимы! Полицейский истинной демократии рассказал бы… да что там – на любую заданную тему вдохновенную арию спел бы под шорох отсчитываемых купюр. А с жандармами Альбы от такого шороха делались обмороки.

– Слушай, Мат… – Дик ладонью стёр добродушие со своей дикаризированной рожи. – Если честно, я очень благодарен тебе за то, что ты всё-таки вынул руку из кармана. Понимаешь, в память о прошлом мне было бы очень неприятно сворачивать тебе шею.

Молчанов криво ухмыльнулся. Неприятно… Вот они, три года. Какие-то жалкие три года, за которые силач Крэнг изрядно подзабыл способности своего друга. Кабы не «во-первых», «во-вторых» и отчасти не «в-третьих», Дикки мало что до шеи Матвеевой дотянуться – дёрнуться б не успел…

А Крэнг тем временем продолжал:

– Давай заглянем правде в моргала, Мат. Нам ведь сейчас больше всего на свете хочется узнать, какая чува…

– Чума, – машинально поправил Молчанов. Он, как и прежде, успевал додумывать Диковы мысли раньше самого Дика.

– Ту хэлл, пускай чума… Вобщем, что сюда занесло каждого из нас.

Матвей кивнул:

– Ты прав. Ну, а поскольку о себе я и так всё знаю, может, расскажешь, откуда здесь взялся ты?

– Кончай считать меня безмозглым ломакой, – нахмурился Дикки. – Нынче тебе не встарь.

– А ломака – не тот, кто ломает, а тот, кто ломается. Без меня ты основательно подзабыл русский.

Молчанов приподнялся на локте и опять сунул руку в карман. Великолепные мышцы Крэнга вздулись ещё рельефней, чем прежде, но тут же и подобмякли: в вынырнувших на волю Матвеевых пальцах желтел маленький безобидный кружок.

– Давай кинем монетку, – предложил Матвей. – «Профиль» – первым начинаешь откровенничать ты; «девиз» – я.

Он заметил саркастические огоньки в глазах собеседника и обидчиво дёрнул плечом:

– Если не доверяешь, можешь бросить сам…

Дик кивнул и потянулся к монетке.

Бог знает, где провёл последние годы Крэнг, а вот Матвей Молчанов коротал их на Гюрзе. Отличная захолустная планетка, бездна возможностей для человека свободной профессии. Правда, гюрзиане недолюбливают инопланетных гостей; зато они безумно обожают своего императора. Одна из страшнейших провинностей на этой планете – допустить, чтоб императорский портрет упал хоть в грязь, хоть в пыль, хоть даже на сверкающий зеркальный паркет – одним словом, на что-нибудь такое, по чему обычные смертные ходят ногами. Поэтому гюрзиане с помощью какой-то там загадочной технологии (несомненно, достойной гораздо лучшего применения) сумели заставить свои атавистические дензнаки при падении переворачиваться кверху и только кверху гордыми профилями Луминела шестого и всех последующих.

Так что бросай, Дикки-бой, бросай на здоровье.

– Уговор есть уговор, – Крэнг досадливо хмурился на профиль Луминела Гюрзианского шесть-плюс-энного. – Ладно, слушай…

Тягостный вздох, мучительная гримаса, и опять вздох…

– Вообще-то я приседал… то есть как там… при-ся-гал не разглашать…

И ещё один вздох, и покряхтывание, и сопение… Наконец, сквозь всё это прорезалось первое толковое слово:

– Изолинит.

– Да ну?! – не сдержался Матвей. – А я-то вообразил, будто ты просто ради смены обстановки хочешь вступить в племя уродцев!

Дик снова вздохнул, ещё тяжче прежнего:

– Ага. Только не просто. И решил я не сам. Меня завербовали на Альбе.

– Кто? Уродцы?!

– Да нет, – Крэнг, наконец, улыбнулся. – Альбийская жандармерия. Они сказали, что наши художества по их законам караются световой камерой и предложили выпирать…

– Выбирать, – поправил Матвей.

Эх, Дикки-бой, Дикки-бой! Первый раз в жизни остался без присмотра, и сразу купился на такую туфту!

А Дикки-бой продолжал:

– Знаешь Свенсена? Нет? Вэлл… Он влип у них за полгода до нас, и, чтоб выкрутиться, придумал, как пробраться в хальт-дистрикт. Проще отварной репы: нужно стать дикарём. Ничего лишнего. Никакой электроники, даже антибион не нужен – нам привили иммунитет от всех местных болезней…

– Нам? – Переспросил Молчанов.

– Ну да! Я иду восьмым. Страшновато, конечно, в первый-то раз, но до сих пор все возвращались благополучно…

– Ты сам видел вернувшихся?

– Н-нет, – Дик слегка замялся, – но с чего бы это мне стали врать?

Так. Семеро долболомов, каждый из которых шутя приволок бы тридцать-сорок кило руды. Для собственных нужд Альба с её технологией не прожуёт и тысячной доли этого. Замаячь же на рынке хоть тень такого количества изолинита – в галактике бы поднялся хай даже посильнее, чем если бы на Ханаане официальной политикой провозгласили антисимитизм. Ох и наивный же ты мужик, Дикки!

Вслух Матвей ничего этого не сказал. Вслух он спросил:

– А уродцы?

– Ту хэлл уродцев! – ухмыльнулся наивный Дикки. – Я бы и раньше хоть сотню таких передушил, а уж после трёхлетнего тренинга…

– Понятно.

Матвей взялся было за свой наблюдательный прибор, но Крэнг перехватил его руку:

– Вэйт. Я не знаю, что ты задумал, но у тебя ничего не выйдет. Ты не проберёшься в дистрикт со своей машинерией. И знаешь… – он рассеянно отобрал у Молчанова биноскоп, – мне ведь ничего не стоит прихватить лишних триста-четыреста грамм для тебя. В память о старой дружбе. Подумай, есть ли смысл пороть на верную смерть?

– Не пороть, а переть, – сказал Матвей. – Я подумаю.

И подумал: «Дурак ты, Дикки. И напрочь-то ты позабыл, кто я и что я. На триста грамм изолинита можно спокойно прожить остаток дней, а потом и ещё жизнь-другую… Но неужто же ты и впрямь удосужился вообразить, будто меня устроит твоя подачка, если вон там, под вонючими сваями, переливается весёленькой радугой Куш даже не с большой, а прямо-таки с гигантской буквы?!» Куда там хакерским гонорарам, байсанским вынутым алмазам и остальным прежним добычам, перемноженным друг на друга!