Владимир Яценко - Пленники зимы

С кнопками бортовой магнитолы Николай уже давно разобрался. Он бодро набирает команды, и в кабине разливается тёрпкий, тянущий душу звук саксофона с акцентирующими гитарными переборами. Радио слушать в эти утренние часы – одно удовольствие: ни раздражающей рекламы, ни мозгодробительной чепухи говорунов-диджеев.

За пеленой снега замечаю препятствие справа, отворачиваю влево и смотрю, как мимо проползает занесенная снегом повозка.

– Да это же Петрович! – восклицает Николай. – Тпру-у! Тормози, то есть.

Он хватает шапку, бросается к двери и, пока я притормаживаю, осторожно вползая на обочину, успевает поправить шарф и застегнуть пуговицы полушубка. В руках всё та же сигарета, уже зажжённая. В глазах – восторг, жёлтые зубы оскалены в бешеной улыбке. Он прыгает в молочно-белую ночь, будто к мамке под одеяло.

Я немедленно выключаю радио и ещё раз смотрю на термометр: "-13оС". Температура падает, ветер крепчает. Похоже, нас крепко зацепило. Штормит не на шутку.

Нажимаю кнопку, разблокирующую дверь грузового отсека кунга.

Стучат. Открываю. Языки мороза швыряют в лицо острый песок снега, поднимают и путают волосы…

– Какие ёмкости? – кричит снизу Николай. – Триста пятьдесят литров!

– Вторую и четвёртую, – отвечаю и тут же захлопываю, чтоб не выдуло.

Я и не думаю выходить. Отрабатывать свои деньги – привилегия, её заслужить нужно.

На ветру, на морозе, например. Зажигается лампочка – дверь в грузовой отсек открыта. Там теперь хозяйничает Николай: принимает бидоны и разливает молоко по кубовым пластиковым цистернам. Так что трудового героизма не очень-то и много.

Если, конечно, не считать заключительной фазы торговой операции – расчёт.

Впрочем, может, догадаются залезть в кунг и прикрыть дверь. Там тепло, светло и денежки пересчитать не трудно, прямо на ёмкостях. Выходит нервы у Петровича сдали. Или кобылу пожалел. Увидел к чему дело идёт, да и повернул назад. Знал, что мы всё равно догоним. А до Антонюков ему отсюда минут десять неспешного лошадиного хода. Не заблудится…

Лампочка гаснет. Ну что: догадались в кунге запереться или на морозе будут рассчитываться?

Дверь справа от меня распахивается, влезает Николай, за ним следом снеговик-Петрович.

Кабина у меня не маленькая, но как эти двое влезли, тесновато стало.

– Максим! – орёт с морозу Петрович и прямо через голову Николая клешню тянет. – Здорово, Максим!

Борода бурым колом стоит, а глаза… глаза пугают мутной, нездоровой желтизной.

– Привет, Петрович, – вымучиваю из себя радость и осторожно жму съёжившуюся в моей руке его ладошку. Мельчает народец, однако… – Не замёрз?

– Дак я-ж на жидком топливе, – восторженно орёт Петрович и выхватывает откуда-то из-под тулупа трёхлитровый бутыль с мутной, под цвет его глаз, желтоватой жидкостью.

К чесночно-солярочным ароматам тут же примешивается тревожный запах самогона.

"Как же он ухитрился в машину залезть, – думаю, – с бутылём-то"?

Расчёт и "заправка" происходят одновременно.

– Мне на морозе работать, – перехватив мой взгляд, оправдывается, бубнит Николай.

– Лекарство…

"Господи, что я тут делаю? – моё настроение стремительно несётся вниз, к пропасти. – Забери меня отсюда. Чужой я здесь. Пришлый. Не от мира сего.

Инопланетянин. Отрабатываю своё и прячусь от них за высокими окнами своего грузовика. А они всё в гости приглашают, в дверцу стучатся. Хотят помочь в моём отчаянном одиночестве. Но вот они, – а мне и вовсе худо. Потому как внутри, в кабине, меня поддерживает иллюзия, что я – один из них, просто с головой что-то не в порядке. И с карманами. А снаружи отчётливо вижу, что это совсем не так: и вправду – инопланетянин…" – Максим, – не понижая голоса, орёт Петрович, наполняя кабину едким удушливым перегаром. – У Федотовых неделю тому девчоночка родилась, а как назвать её никак не придумают. Просили тебя спросить…

– Как угодно, только не Вероломкой…

– Ага, Веркой, значит. Спасибо. А ещё Павло с тёщей разругался, так она по ошибке свою любимую чашку расколотила, тем уже третий день дуется, а ему срочно мириться надо…

– Пусть при ней разобьёт свою.

– Учётчица с конторы…

– Что это ты разошёлся? – напустился на него Николай, – порядка не знаешь?

– Да они бы и сами пришли, вот только метель…

– Вальдемар проезжал?

– Проезжал, – кивает бородой Петрович. – А как же? Ему на ферме молоко брать.

– Вот дурак! – в сердцах бросает Николай. – Да как же он на своём "газоне" оттуда выберется?

– А что ему? – удивляется Петрович. – У Светки погостит. И отмазка жене железная: не смог выехать; и девке люди ничего не скажут: не оставлять же парня на улице?

"Вот она – логика!" – я с восхищением смотрю на Петровича. Его борода уже обмякла, быстро превращаясь в мочалу; капли воды крупными горошинами неохотно перебираются по ней в такт его движениям, и, повисев немного, собравшись с духом, падают вниз.

– Так как же это? – не выдерживаю. – А без снега понять и простить невозможно?

– А чего тут понимать? – орёт Петрович. – Варька-то его – одно наказание, и прощать нечего: помилуются, отведут душу и по-новой на каторгу…

– Эх! – вздыхает Николай, – видел бы ты её. Огонь! Хотя и училка… Мне бы только посидеть с ней рядом. Всё бы отдал.

Я кошусь в его сторону, восхищаясь чужой бесшабашностью. А что я готов отдать, чтоб убраться отсюда? "Аллах не меняет того, что с людьми, пока они сами не переменят того, что с ними". И опять пустота. И горечь. Мне всё равно.

Равнодушен я к судьбе своей. Оттого и радует чужое стремление к переменам.

– Она недавно у нас, – опять орёт Петрович, – месяца три. Как приехала, мужичьё-то всё с ума и посходило…

– Видать немного ума было.

– Какой ум? – Петрович немного сбавляет тон. – Это всё бабы! Всё зло от них!

– Кто осудит женщину? У каждого – своя мама… или вы думаете, что наши мамы не знали молодости?

– При чём тут мама?

– Если хватает ума не осуждать своё, то к чему выказывать глупость, осуждая чужое?

На мгновение повисает пауза. Петрович растерянно хлопает глазами, теряя влагу с бороды. Николай тяжело вздыхает и говорит:

– Всё, пора двигаться. Давай-ка, Петрович, на выход. Да и кобыла твоя…

– Это мерин, – вяло и как-то чересчур трезво возражает Петрович. – Зорька по снегу плохо идёт.

– Вот и молодец, – бубнит Николай, открывая ему дверь. – Давай-давай…

Осторожно, бутыль не разбей.

Петрович пропадает в косых струях метели. Николай захлопывает дверь.

"Что я такого сказал"?

Несколько минут сидим молча.

– Чего там? Трогай, что ли… – не выдерживает Николай. – Разворачивайся.