Владимир Яценко - Пленники зимы

– Ты это точно знаешь? – не унимается Николай.

– Что такое "точно"? Любое категорическое утверждение ложно, включая и это.

– Вот это да! – оживает Николай. – Сразу чувствуется: образованный человек! В институте учился.

"В трёх, – поправляю его про себя. – В трёх институтах учился. Давно это было. И не всё в этой жизни. Всё проходит, и это пройдёт. И даже наш обычный предрабочий трёп и тот когда-нибудь сойдёт на нет – надоест, и будем молчать, свои сны про себя додумывать… а потом и вовсе разбежимся, и понесёт нас ветер в разные стороны…" – Ну и погодка, – разглядывая в свете фар девственную белизну дороги, замечает Николай. – Пожалуй, в Антонюки придётся самим ломиться. Петрович на своей кобыле до трассы не выберется.

– Лишь бы товарок объехал, и на том ладно будет, – отвечаю. – Если к обеду метель не прекратится, то к вечеру всё занесёт. Не проедем.

Мы разговариваем спокойно, без напряжения. Когда-то, в лучшие времена, сделал я своему сараю капитальный ремонт, поставил импортный двигатель, кабину шумопоглощающим пластиком покрыл. Думал с семьёй на природу выезжать. Туалет, душ, кухня, спальный салон… Отдельный грузовой отсек, чтоб, значит, было куда моторную лодку ставить, – это летом; или парочку снегоходов зимой. Кто же знал, как оно всё обернётся…

– Ну, одну-то ходку успеем, – успокаивает меня Николай.

Он выпрямился и расцепил руки. Вот-вот шапку снимет и опустит воротник. В кабине уже тепло. Через минуту-другую убавлю печку.

– Ненавижу холод, – доверительно сообщает Николай. – Мозги мёрзнут, ничего не соображаю. Вот жара – нипочём. Ведь что такое "жарко"? Потеешь себе в своё удовольствие, и ничего тебе не делается. Организму даже полезно.

– Летом, помнится, ты другое говорил…

– Разве? – он замолкает, думает. – Так то летом…

"Вот именно", – думаю я.

Мы оставляем село позади. Дорога плавно поворачивает и становится поперёк ветра.

Толчки от перебивок снега резко усиливаются. Несколько часов спустя они превратятся в сугробы, и справиться с ними будет не так легко. Кресло колышется вслед за моими подпрыгиваниями на перебивках, пытается гасить мои взлёты-падения.

Всё напрасно.

Если взлетаю, то после – обязательно падаю…

Я увеличиваю скорость до шестидесяти, ехать быстрее не решаюсь.

– К Валюхе Оксана из Ровно приехала погостить, – доверительно, чуть понизив голос, говорит Николай. – Заглянул бы вечерком, Любаша познакомит…

Он снял шапку, опустил воротник и расстегнул полушубок. Кабину тут же наполнил запах чеснока и никотина, потеснив обычную топочно-солярочную вонь.

– Ничего, симпатичная, и не выделывается…

Выезжаем на Т-образный перекрёсток. Направо: Одесса; налево: езжай куда хочешь, вплоть до Равы-Русской, а после – хоть до океана. Обычно здесь нас поджидает Петрович. Но сегодня его нет. Похоже, и вправду застрял в Антонюках.

Я останавливаюсь. Тут есть о чём призадуматься, особенно когда машина "ест" три десятка литров солярки на сотню километров, и дорогу вот-вот занесёт.

– Сколько у него?

– Бидонов десять, не меньше, – отвечает Николай. – Да и на ферме около тонны.

– На ферме Вальдемар берёт.

– Вальдемар в такую погоду не ездит, – Николай достаёт из внутреннего кармана куртки сигарету и разминает её большим и указательным пальцами правой руки. – А коровам не объяснишь, что метель, и молоко вывозить не на чём…

– А морду не набьют?

– Это тебе-то? – усмехается Николай, всё ещё балуясь своей сигаретой.

Я знаю, что закурить он не решится. Просто в этом месте он обычно выпрыгивает из кабины, чтобы принять четыреста литров молока. Ну, а на улицу мой запрет, конечно же, не распространяется.

Я принимаю решение: моргая поворотником, огромная машина поворачивает налево.

Нет. Сегодня к океану мы опять не едем. Наш маршрут не в пример короче. Мы движемся к Антонюкам. Теперь дорога идёт в гору, но КАМАЗу всё равно, я даже позволяю ему разогнаться до семидесяти.

– Без женщин нельзя, – вздыхает Николай и прячет обратно сигарету. – Без них, баб, жизни нету…

Пелену снега прорывают фары одинокой машины, стремительно несущейся навстречу.

– Кому-то не спится, – комментирует Николай. – А ну, врежь ему своей ерхонской трубой, какого чёрта он не переключается на ближний!?

– Иерихонской, – автоматически поправляю своего заводного напарника. – Нет, Николай, "Совсем Громкий Сигнал" только для особых случаев.

Под нами проносится чёрный силуэт "джипа Чероки".

– "Лендровер"! – восхищённо восклицает Николай. – Или нет, этот – страус… какие люди в метель ездят!

Несколько минут у меня уходит на постижение логики, связывающей американский джип с австралийской птицей.

– Может, "Вранглер"? – уточняю я.

– Да, я хотел сказать "Вранглер", – беззаботно соглашается Николай, оглаживая ладонями колени.

Отрываюсь от дороги и смотрю на него.

– Не холодно в джинсах? – спрашиваю. – Не по сезону…

– Не боись, самое ценное в тепле да уюте. Эх, жаль что ты его не долбанул СГС, или хотя бы фарами, лампочки у тебя тоже ничего!

– Да он и так дороги не видит, – примирительно говорю я. – Они же и в яркий солнечный день с дальним светом едут: посторонись, мол, слепой за рулём.

Я протягиваю руку к переключателю отопителя и вдруг осознаю, что в кабине совсем не жарко. Бросаю взгляд на индикаторы термометров: за бортом "минус двенадцать".

В кабине – "плюс четырнадцать". И неутомимый ветер, позёмкой полирующий дорогу…

– Вот это тачка! – завистливо шепчет напарник. – Мне бы такие деньги. Каждый день прошу Господа, чтоб разбогатеть…

Мне становится не по себе:

– Ты и у повара будешь денег на завтрак канючить?

– Чего?

– Какой смысл просить денег у того, кто может дать всё, и даже то, чего не купишь за деньги?

– О чём это ты? – настораживается Николай.

– Откуда тебе знать, что принесут деньги? Не проси чего не понимаешь…

– Как это?

– Первое правило агронома: не проси у Бога дождя, проси урожая…

Но он меня уже не слышит:

– Видел, как пронёсся?..

– Дурачьё, – раздражаясь, отрезаю я, – кто же с горы-то в снег разгоняется?

– А что ему? "Четыре на четыре"… вездеход!

– Да хоть "восемь на восемь"! Инерция… знаешь, сколько эта штука весит?

Попробуй на скользкой дороге её остановить. А там, в низине, ещё и поворот.

– Учёный человек, – вздыхает Николай, – "инерция", "восемь на восемь"… Что там радио? – бормочет он, переползая на второе пассажирское кресло, ко мне поближе.

С кнопками бортовой магнитолы Николай уже давно разобрался. Он бодро набирает команды, и в кабине разливается тёрпкий, тянущий душу звук саксофона с акцентирующими гитарными переборами. Радио слушать в эти утренние часы – одно удовольствие: ни раздражающей рекламы, ни мозгодробительной чепухи говорунов-диджеев.