Владимир Аренев - Вся наша жизнь

Брак-то изначально был политическим, не более того. И мать твоя переехала сюда, в усадьбу. Чтобы не путалась под ногами. А я здесь уже тогда работал — только не управителем, а садовником.

— И ты ее утешил, — выговорил принц ровным голосом.

— Я ее полюбил, — покачал головой Домаб. — И она меня. Тоже. И, между прочим, Руалниру на все это было глубоко наплевать. Он как раз ездил то ли на север, то ли на юг — охотиться, — когда мы поняли, что скоро должен появиться ребенок… Ты, то есть.

Приехал Руалнир. Узнал, естественно. Расхохотался и сказал, что, мол, вместо него неплохо постарались. И ладно, главное чтобы у ребенка имелся дар Богов. А поскольку мать твоя была из Пресветлых, из дальней ветви, у нее, как ты знаешь, такой дар существовал. Хотя и сказано, что Боги дают его только наследнику и только сыну правителя, в жизни всякое случается. А раз у матери дар, то и у тебя — тоже. В общем, родился ты; Руалнир носом крутить не стал — принял, как родного. И вот тогда в нем произошла удивительная перемена; я этого поначалу не углядел, потому что в основном жил здесь, в Гардгэне не появлялся, но потом все-таки обратил внимание: Руалнир к тебе привязался. Мать твою он так никогда и не любил, а вот тебя — на удивление

— да, полюбил. …Скоро она умерла, тогда правитель и вовсе к тебе душой прикипел, словно жена была последним препятствием между ним и тобой. Вот так.

— Звучит трогательно, — холодно заметил Талигхилл. — А как оно было на самом деле, я у отца спрошу. С твоего позволения.

— А если бы я про дар Богов не заговорил, ты бы поверил, — сказал Домаб.

— Знаешь, Исуур утверждал: Закрывший глаза либо наступит на хвост спящего тигра, либо попадет в ловчую яму .

— Это мы обсудим в другой раз, — отрезал принц.

— Значит, на рудники я пока не отправляюсь.

— Верно подметил — пока. А там видно будет, — с этими словами принц вышел из комнаты и с силой захлопнул за собой дверь.

Тонкая высокая вазочка, что стояла в комнате рядом с дверью, зашаталась и рухнула на пол — Домаб заметил это слишком поздно и не успел подхватить. Некоторое время он так и стоял:

полуприсевший, с осколками хрупкого фарфора в пораненных ладонях — и кровь стекала на роскошный ковер, впитываясь в ворс. Потом управитель поднялся, ссыпал осколки на пол и пошел к лестнице, чтобы позвать слуг и приказать им убрать в комнате госпожи.

На улице резкий голос Талигхилла отдавал команды. Из окна было видно, как паланкины и карета направились к главным воротам усадьбы; те поспешно отворились — и процессия запылила по дороге.

Домаб закричал слугам, чтобы поторопились, и…

/смещение — ударом наотмашь по векам. я…/

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Я вздрогнул и потер глаза. Они болели — словно под веки какой-то садист щедро насыпал крупнозернистой соли.

Немного проморгавшись, я отметил, что остальные чувствуют себя не лучше. Слабое, но все же утешеньице.

Рядом в кресле застонал Данкэн:

— Что это было?!

Хотел бы я знать! Но, кажется, Мугид очень скоро даст разъяснения. Он же не хочет, чтобы его растерзала толпа туристов, в самом деле!

Повествователь бесстрастно наблюдал за нашими попытками прийти в себя. Рядом с ним я разглядел чей-то силуэт — кажется, это был один из слуг. Кивнув старику, силуэт удалился с необычайной поспешностью.

Опс! Кажется, у нас ЧП. Вот только что из этого следует? Впрочем, скоро узнаем.

На самом деле, повествователь уже поднимался с трона привычным движением и оглядывал нас — так пастух оглядывает свое стадо. А в стаде-то — недочет!

И тогда все встало на свои места. И кричавшая ночью толстуха, и этот вынужденный перерыв в повествовании, и суетливая фигурка слуги. То есть… почти все… Кое о чем я мог, конечно, только догадываться.

— Господа, прошу простить меня за причиненное неудобство. Боюсь, сегодня повествований больше не будет. Одна из наших гостей решила покинуть Башню , и я вынужден принять соответствующие меры.

Мугид легко и плавно направился к выходу. Я, как привязанный, скользнул за ним, надеясь, что он не заметит, а заметит — не обратит внимания.

Он не обратил. Или просто решил, что я могу слышать и видеть то, что случится.

На первом этаже стояла толстуха, у ног ее лежала дохлым зверем полупустая дорожная сумка. (Я, признаться, ожидал, скорее, какого-нибудь чемодана). Испуганный взгляд толстухи дернулся к Мугиду, и я впервые посочувствовал этому человеку по-настоящему. Похоже, сейчас начнется истерика. И направлена она будет на старика.

Но я ошибся. Толстуха только тяжело нервно вздохнула и почти простонала:

— Скорее!

— Автобус уже вызвали, — мягко произнес Мугид. — Но скажите — если вас не затруднит, конечно, — что стало причиной подобного решения.

Толстуха вздрогнула напуганным желе и неуверенно потянулась к сумке.

— П-понимаете… — она задохнулась от страха и схватила сумку, загородившись ею от старика.

— Успокойтесь, прошу вас, — сказал он тихим, но в то же время властным тоном. — Ничего страшного не случилось.

От этих слов толстуха затряслась еще больше.

— Не случилось, — кивнула она истерично. — Но случится. И я должна предотвратить это!

— Что?

— Мне снилось, что мой сын… Боги — НЕТ!!!

Глаза толстухи закатились, и она стала заваливаться на бок. Видимо, чересчур живо вспомнился сон. Если учесть то, что рассказывал Данкэн…

Он стоял рядом и ошарашенно наблюдал эту сцену. Правда, хвала небесам, пока молчал.

Слуги подхватили обморочную и не дали ей упасть. Наверное, заботились о том, чтобы в полу не образовалась вмятина.

Я скривился от собственных неуклюжих попыток пошутить и бросил осторожный взгляд на старика. Тот бесстрастно наблюдал за тем, как слуги приводят толстуху в себя.

Она очнулась довольно быстро. Судорожно глотнула воздух, икнула и уставилась на Мугида большими выпученными глазами — рыба, попавшая на сушу. Только рыбы не икают.

— Так что же вы видели? — повествователь спросил об этом как ни в чем не бывало. Словно ему

— ему, а не ей! — пришлось на минутку отлучиться, и вот он вернулся к прерванному разговору.

— Я видела, как он умирает, — ослабевшим голосом произнесла толстуха. — Понимаете — умирает!

— Понимаю, — успокоил ее старик. — Думаю, автобус уже прибыл.

Слуги распахнули перед ним входную дверь, и Мугид, а после — толстуха — вышли на площадку. Я последовал было за ними, но один из слуг настойчивым жестом остановил меня:

— Не сейчас, господин.

Я вынужден был согласиться с этим. Вряд ли мое присутствие чем-нибудь помогло бы, скорее — наоборот.