Михаил Башкиров - Юность Остапа, или Тернистый путь к двенадцати стульям

Еще во владении предприимчивого, угадывающего желания работящих крестьянских масс пророка-благодетеля находился передвижной бордель из бывших институток и фрейлин двора его величества. Сейчас подвижная группа голубых кровей отсутствовала, исходя потом и утонченной великосветской страстью в затяжном рейде по правобережным бандам.

Ночью я видел пророческий сон. Тарас Бульба и сын его Остап остервенело рвали зубами - не благородного шляхтича и даже не жилистого большевика, а гамбсовский, обшитый английским ситцем в цветочек, гарнитурный мягкий диван с гнутой спинкой...

А Бендер готовился к обороне.

Поутру я обнаружил спешно нарытые окопы и местную упитую вдрызг пышноусую рать, которой были розданы махновские винтовки и пулеметы.

Сам же предводитель, то бишь Бендер отбыл на персональной тачанке за подкреплением.

Прощальная речь его, насыщенная "краснопузыми" и "антихристами", отличалась лаконичностью и отточенностью каждой пламенной фразы.

Я же, пользуясь отсутствием внимания к моей особе, с помощью подручных средств кое-как загримировался под дородного хохла и устроился на тачанке за "Максимом", моля Всевышнего только об одном - чтобы не возникла необходимость изрыгнуть из горячего ствола неточные взволнованные пули.

Через двое суток лихого скока (я потерял наклеенные усы, чужую папаху и пару килограмм веса), с редкими привалами, мы сменяли тачанку с лошадьми и пулеметом на телегу, запряженную дряхлой кобылой, и вскоре медленно, не торопясь, по зеленеющему проселку въехали в Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику.

Телега тряслась и натужно скрипела, а я безуспешно пытался убедить Бендера, что нам давно пора остепениться, забыть беспорядочную, не обеспеченную должным образованием, профессией, партийной принадлежностью жизнь, что Власть на глазах крепчает, и скоро чуждым, анархически настроенным элементам придется совсем плохо, что вступает в неограниченную силу гербовая печать и треугольный штамп, что надо выковывать из себя коллективного индивидуума и шагать в ногу с победившей революцией, что, наконец, с его гигантскими способностями необязательно лезть в шахту или стоять у станка - можно прекрасно подвизаться на каком-нибудь интеллектуально-музыкальном поприще, проявить недюжинный талант в акробатических упражнениях под куполом цирка с поднятием тяжелого серпа и еще более тяжелого молота, в крайнем случае заделаться пролетарским поэтом или воспевающим прелести гражданской войны эпопейным беллетристом, или засесть в редакции юмористического журнала (без юмора даже большевикам не обойтись) и править безграмотные провинциальные письма, или просто продолжить занятие по акукшерско-гинекологической линии, написать диссертацию и с научно-весомым именем смыться за границу.

Кобыла внезапно сдохла на переправе через бурлящий мутный ручей.

Я вцепился в упорно молчащего Бендера:

- Ну хочешь, научу тебя в шахматы играть? Чую, в тебе спит гениальный гроссмейстер.

- Лучше дай мне ключ от квартиры, где деньги лежат, сказал великий, но неприкаянный комбинатор. - Прощай, многословный Остен-Бакен, мир тесен, глядишь, еще встретимся... Только не надо сентиментальных слез и воздушных поцелуев... Адье!

Над трупом почившей кобылы уже бились мухи.

Бендер прыгнул на качнувшуюся кочку, ловко удержал равновесие и походным шагом скрылся с увлажненных глаз моих.

Повинуясь зову сердца, я зашагал в противоположном направлении, держа курс на Петроград, к милому, снова нужному, вечному почвоведению.

А следы Остапа затерялись в просторах страны, робко пробовавшей завязывающиеся плоды Новой Экономический Политики.

Глава 19.

МИХЕЛЬСОН И СЫН

"Ничего. Я от морганатического

брака."

О.Б.

Судьба (о, злодейка и насмешница!) ровно шесть лет спустя (плюс-минус месяц), снова свела меня (лучше бы она этого не делала!) с Бендером.

Прибыв в Москву со своего провинциального старгородского агрохимического участка имени товарища Урицкого на семинар, посвященный актуальной проблеме "Слияние индивидуально-частного навоза с колхозно-совхозным компостом в свете единства противоположностей и перехода количества в осознанное качество", я, как всегда по окончании слушаний, принялся энергично приобщаться к новым веяниям современного исскуства.

И вот на АХРРовской выставке, среди буйства карминно-ало-багрово-пурпурно-розовых, победно развевающихся знамен и булыжнолицых, мозолеруких, колонноногих, безжалостно настроенных по отношению к мировой буржуазии рабочих, я узрел смутно знакомую фигуру в зеленом в талию костюме.

Уверенный поворот изящно посаженной, нежно вылепленной, жгуче-брюнетистой головы.

Чеканный профиль на фоне тяжелораненного, но вдохновенно поющего "Интернационал" красноармейца.

И глаза наши встретились.

- Это конгениально! Друг детства, отрочества и юности! Остап крепко обнял меня за подернутые солидным жирком плечи. - Откуда, Остен-Бакен? Из Моршанска, Кологрива, Черноморска?

- У меня опытный участок под Старгородом, близ деревни Чмаровки, - сказал я с нескрываемой гордостью.

- Судя по всему - глубинка. Не слыхал, не бывал. Наверное, неподалеку от Рио-де-Жанейро?

- Полтора суток на скором и пять часов в коляске. Под моим начальством - замечательная рессорная бричка, старорежимная, помещицкая. Только дам телеграмму...

- Ладно, ладно, расхвастался, предводитель уновоженных делянок! Лучше объясни, как ты пронюхал, что меня здесь показывают?

- Кого?

- Меня, сына турецко-подданного, известного теплотехника и истребителя кошек... Прошу в центральный зал, для более близкого, как говорил Ги де Мопассан, ознакомления.

Я по давней привычке, сложившейся в те далекие, беспокойные, страшноватенькие годы, покорно последовал за Остапом - его лаковые апельсинового цвета штиблеты с замшевым верхом грациозно преодолевали томно сияющий паркет.

Бендер застыл пред внушительным крайним полотном в классической позе онемевшего в восторженной паузе опытного гида.

Я машинально отыскал в пространстве самую выгодную для оценки картины точку - и непроизвольно вздрогнул.

В длинном, искусно выписанном гробу лежал никто иной, как вождь и учитель Владимир Ильич.

Боясь взглянуть на торжествующего Бендера (шутка удалась на славу), я приблизился к раме и вперился в медную табличку, гласившую: " У тела Вечноживого Человечища".

Я медленно допятился до известной точки.

Ленин был натурально мертв. Но скорбь и печаль портил неуместный галстук в белый горошек, он отвлекал и мешал полностью сосредоточиться на измученном революционными заботами покойнике.