Джон Браннер - «Если», 1995 № 03

Один из вертолетов остался в меловом периоде, очевидно, приняв командование поездом. Меня вернули по воссозданному полю Свенсона в мое настоящее в другом вертолете, но перед тем меня заставили, тоже надеть защитный костюм.

Была ли потенциальная возможность заразы лишь предлогом для того, чтобы изолировать меня в суровом карантине, или это было действительно неизбежно? Не знаю. Восемьдесят миллионов лет — долгий срок. Вирусы и бактерии, процветавшие в меловом периоде, могли вымереть, исчезнуть или мутировать, превратившись во что-нибудь более знакомое, точно так же, как вымерли динозавры, а другие виды резко изменились. В своем первозданном виде микробы мелового периода способны опустошить современный мир. Поэтому необходимы тщательные исследования на мышах, морских свинках и обезьянах, которых подвергают воздействию нашей крови — крови тех, кто вернулся из прошлого. Так, по крайней мере, заявляют мои тюремщики.

Я не осведомлен о том, каким образом спасали пассажиров «Интерсити», хоть меня и заверяют клятвенно, что их спасли. Может, и лгут; но допускаю, что пассажирам доставили вертолетами воду и пищу, а затем по три-четыре человека за рейс переправили в Лондон и Бирмингем, разумеется, в защитных костюмах. Их допросили поодиночке, за ними понаблюдали какое-то время, а потом что? Отпустили к семьям?

Мне повезло гораздо меньше.

— Скажите все-таки, мистер Келли, почему террористы назвали себя группой «Летнее пламя»? — спросил меня динамик, наверное, в сотый раз.

Из-за стекла — с моей стороны зеркального, а с другой прозрачного — меня допрашивают разные голоса, но этот звучит особенно часто.

— Я уже объяснял вам это до полного посинения.

— Если вы действительно посинеете, мистер Келли, придется заподозрить худшее — что вы заразились. Почему вы оказались заодно с террористами? Назовите, наконец, истинную причину!

— Вовсе я не был с ними заодно! Я категорически не согласен с ними и с их методами!

— Тогда почему вы сопровождали их? Большей частью голос терпелив и даже участлив, но может и прикрикнуть.

— По той же причине, что и капитан Джонс.

— Он был в наручниках, а вы нет.

— Как же это вы разобрались, кто был в наручниках, после того как разнесли всю группу на куски прямой наводкой?

Я умею дерзить, если захочу, понемногу на каждом допросе, но могу и унизиться до смиренной мольбы.

— У вас много родственников-ирландцев, мистер Келли?

— А вы что, до сих пор не выяснили?

— Зачем вы три года назад ездили в Кейтнесс? На самую макушку Шотландии, безлюдную и голую…

— У нас были свободные деньги. Вот мы и решили взять напрокат машину и проехать до самого поселка Джон оТротс[3]…

По правде говоря, мы тогда вышвырнули деньги по минутному капризу, потому что вообразили себе, что напали на рог изобилия, — только рог на поверку оказался хиленьким и вскоре опустел. А в Кейтнессе, вероятно, экспериментировали с эффектом Свенсона — вдали от глаз людских, под грифом «совершенно секретно». И власти заподозрили во мне не только сторонника экстремистов — похитителей «Интерсити», не только пособника ирландских террористов, но еще и шпиона. Это меня-то, с моей биографией? В высшей степени сомнительная гипотеза, хотя после скандала с Энтони Блантом[4] все историки искусств стали казаться кое-кому неблагонадежными. Вопросы крутятся по одному и тому же кругу. Можно догадаться, что я в той поездке ненароком и вскользь коснулся чего-то сверхсекретного и, вероятно, также связанного с путешествиями во времени. Военные базы в прошлом? Путешествия, не ограниченные меловым периодом? Кроме поездок на «Интерсити», у эффекта Свенсона должно найтись множество других применений. Сперва это, может, и было неочевидным, зато теперь приобрело жгучий интерес.

— Когда я смогу хотя бы поговорить с женой?

— Она больна. Сдали нервы. Но не беспокойтесь, для нее сделано все возможное.

— А с дочерью?

— Как только удовлетворительно ответите на наши вопросы. А то еще скажете Джульетте что-нибудь неразумное. Так что ради ее же блага — если вы понимаете, что я имею в виду…

— Я хочу увидеться с дочерью.

— Откуда вдруг такой родительский пыл? Судя по всему, вы в последний год не были образцовым семьянином, семья служила для вас лишь прикрытием…

Нет, нет! Джульетта никогда не допекала меня скулежом, а если и была эгоистична, то не чрезмерно. Мне вспоминались ее доброта, ее юмор, живость ее ума. Я существовал в постоянном напряжении, и это деформировало мою собственную личность, затуманило мое восприятие. Я был несправедлив к ней. Но отсюда еще не следует, что какая-то свинья вправе утверждать, что я не люблю свою дочь всем сердцем. И жену. Чрезвычайные обстоятельства учат любви и преданности. Хотя иной раз прозрение приходит слишком поздно…

Способен ли я действительно ляпнуть Джульетте что-нибудь неразумное?

Я писатель, не так ли? Вроде бы так. Когда меня вернули в Бирмингем, моя скорбь по «Летнему пламени» не ведала границ. Крохотное несчастье, зато мое собственное, мой личный тяжкий крест. Я надеялся, что меня выпустят из карантина через два-три дня. И что бы я тогда делал — не полез бы опять в беличье колесо? Водрузил бы на себя заново альбатроса, которого в меловом периоде чуть не сбросило с моей шеи, — он почти обратился в птерозавра и улетел… Конечно, роман под прежним названием теперь никто и рассматривать не стал бы. О да, я оплакивал, горько оплакивал Аниту. Но еще сильнее я оплакивал ненаглядную комбинацию слов, никудышный амулет, который я имел неосторожность объявить символом целой книги.

Потом, по размышлении, я пришел к иному решению. Что если Анита принесла мне драгоценный дар — известность и новый стимул к творчеству? Я должен написать очерк о похищении: «В верхнем меловом периоде с «Летним пламенем». Искренний, проникновенный писательский очерк. Какому автору доводилось очутиться за восемьдесят миллионов лет от дома, в центре столь драматических событий? Очерк будет, вне сомнения, перепечатан по всему свету на многих языках. А тогда, подзаработав и подзарядившись энергией успеха, я закончу и «Летнее пламя» как таковое. Очерк послужит ускорителем, и роман успешно выйдет на орбиту.

Но прежде всего надо покинуть эти стерильные стены. Надо бы еще и уехать из страны, вот только как? Я ведь по-прежнему заложник, на сей раз у своих спасителей: я знаю слишком много, в частности, знаю, как азиатов хладнокровно расстреляли в упор. Мой рассказ поневоле набросит тень на всю операцию. Кто же решится освободить меня?