Ариадна Громова - Кто есть кто (фрагмент)

- На Левицкого? - с интересом переспросил Линьков, - Так, может, это Левицкий сам с собой и разговаривал?

Ленечка открыл рот, потом закрыл рот, а заодно и глаза. Он сидел так, изо всех сил жмурясь и хмурясь, минуты две, а потом открыл глаза и заявил, что нет, Левицкий не сам с собой разговаривал, там кто-то был.

- А вы подумайте еще немножко, - ласково посоветовал Линьков. - Кто же мог сидеть в запертой лаборатории и говорить голосом Левицкого? Ведь бывает, что люди разговаривают сами с собой.

Ленечка согласился, что это бывает, но упорно утверждал, что Левицкий говорил не с собой, а с кем-то другим.

Я просто не знал, что думать. Рассказ Чернышева выглядел ужасно нелепо, это правда, но я знал, что Ленечка ничего не будет выдумывать. Промолчать - это он может сколько угодно, а сочинять не будет. А если он не сочинил этот обмен фразами, то с самим собой действттельно так не разгоаривают: "Ну, привет! Ты вроде не передумал?- Нет. И ты, по-моему, тоже". Но с кем вообще и о чем мог Аркадий так говорить? И почему этот "кто-то" сидел в запертой лаборатории? А кроме того... ведь Аркадий сказал: "Ну, привет!" То есть вроде как поздоровался. Значит, он раньше не видел этого человека - значит, тот появился, пока Аркадий куда-то ходил... за эти 15-20 минут проник в запертую лабораторию, опять заперся там и сидел, дожидаясь Аркадия. И Аркадий не удивился... Во всяком случае, не очень удивился его появлению в запертой лаборатории... Констатировал только, что тот, дескать, не передумал... Значит, был у них уговор! Поэтому Аркадий и торопился меня выставить... Но куда же он ходил? Где тут логика? Почему он не стал дожидаться своего гостя, если знал, что тот явится сразу после пяти? Мог ведь кто-нибудь увидеть, что дверь нашей лаборатории после конца рабочего дня открывает ключом кто-то посторонний... Ну, пусть даже сотрудник института, но не Аркадий и не я - Подошли бы, конечно, поинтересовались, что да как... Эх, жаль, никто не увидел!

Не знаю, что думал Линьков обо всем этом, но он вдруг сказал Чернышеву, ласково улыбаясь:

- Все это очень интересно. Только почему вы не договариваете?

Ленечка дернулся и всхлипнул, но ничего не сказал, а только с ужасом посмотрел сначала на Линькова, потом на меня.

- Ну, говорите, чего же вы! - убеждал его Линьков. - Вы снова вышли из своей лаборатории и свернули в этот коридорчик...

- Нет-нет! - с облегчением возразил Ленечка, - Никуда я больше не выходил...

- До которого же часа вы работали в этот вечер?

- До одиннадцати... до без пяти одиннадцать.

- Понятно! - сказал Линьков. - Значит, без пяти одиннадцать вы вышли из лаборатории и, проходя мимо коридорчика, увидели...

На второй раз Линьков угадал: Ленечка с величайшей неохотой признался, что видел, как из нашей лаборатории вышел человек и направился к боковой лестнице. Линьков спросил, узнал ли он этого человека. Ленечка почти крикнул, что нет, не узнал он, не разглядел даже толком.

- А, может, это был Левицкий? - спросил Линьков.

- Нет, нет, точно не Левицкий! - опять выкрикнул Ленечка.

Вот тут он не врал. Не только потому, что Аркадий и не мог уже ходить в это время... он был без сознания, при смерти... но просто я чувствовал, когда Леня правду говорит.

- У вас близорукость, может быть? - поинтересовался Линьков.

- Н-нет... я... у меня нормальное зрение...

- Как же вы могли тогда не узнать человека на расстоянии пяти-шести метров?

- спросил Линьков. - Ведь коридорчик-то совсем маленький, а дверь лаборатории почти посредине...

Леня долго мялся и вздыхал, а потом заявил, что он видел только спину этого человека. Я ему опять не поверил: да он ведь и сам сказал сначала, что видел, как человек этот выходил из лаборатории. Значит, он обязательно видел его лицо, ну по крайней мере в профиль.

Линьков, конечно, тоже не поверил ему, но почему-то не стал больше спрашивать. Посоветовал только Ленечке хорошенько все припомнить, а потом глянул на часы и сказал, что ему пора.

Пока мы шли по коридору, он спросил меня, какого я мнения обо всей этой истории, но когда я начал излагать свои соображения, он явно думал о чем-то другом и меня почти не слушал. У поворота в наш коридорчик он попрощался со мной и торопливо зашагал к центральной лестнице. Я поглядел ему вслед и поплелся в свою лабораторию. Впрочем, не успев даже дойти до двери, я сообразил, что мне полезно сейчас посидеть наедине с собственной персоной и дать задание своим серым клеточкам, как говорит Эркюль Пуаро, пускай мозги перерабатывают полученную информацию, а потом посмотрим, что из этого получится.

"Итак, - сказал я себе, усевшись за свой стол и раскрыв записную книжку, - для начала следует оценить информацию, полученную от Чернышева, как доброкачественную - в целом. Имеется одно явно ложное утверждение: что он не узнал человека, выходившего из нашей лаборатории. Но когда Ленечка врет, это видно невооруженным глазом... Возможны также умолчания сознательные или невольные. Но что сказано, то сказано добросовестно и с довольно высокой степенью точности: при всей своей внешней неприспособленности и неуклюжести Ленечка очень четко воспринимает и оценивает факты, я это наблюдал не однажды. Значит, все нелепости и противоречия, которые так поражают в его рассказе, имеют свое объяснение, а мы этого объяснения не можем найти только из-за нехватки информации... Ну, попробуем пока проанализировать новые факты и сообразовать их с прежними.

Значит, первое и основное: "версия посетителя" впервые подтвердилась прямо и недвусмысленно: в нашей лаборатории в тот вечер был кто-то, кроме Аркадия!

Зато мой отлично сконструированный вариант с "эксплуатационником" теперь, пожалуй, рассыпается... Во-первых, куда бы ни ходил Аркадий, посетитель ждал его в нашей лаборатории. Во-вторых, Ленечка наверняка не дружит ни с кем из эксплуатационников - он даже из наших-то мало с нем общается, - а он явно видел кого-то хорошо знакомого и неумело пытался защитить его своей ложью.

Но кого, елки зеленые? Одну примету он, впрочем, назвал: голос у этого человека очень похож на голос Аркадия... Тут я терпеливо перебрал весь узкий круг, с которым у Чернышева были хоть какие-то связи, кроме самого факта совместной работы в институте, и постарался припомнить, как они говорят. Но ничего даже отдаленно похожего я не вспомнил. У Аркадия голос вообще ведь очень характерный... Такой звучный, баритонального тембра, с легкой хрипотцой... Впрочем, даже не в голосе дело, а в манере говорить, в этой насмешливо-высокомерной растяжечке,которая иногда злила меня, казалась пижонской, нарочитой: Нет, совершенно не помню, чтобы кто-нибудь разговаривал хоть отчасти похоже на Аркадия...

Да, но вот ведь что... В этой истории мог участвовать не один человек!