Антонин Сель - Бунт машин

Однажды Полина и Мария сказали Гамине:

— Барышня, сегодня вечером будет фейерверк и бал на площади. Нам хотелось бы потанцевать, поэтому мы просим, чтобы обед был ранний…

— Пусть будет ранний обед, — согласилась молодая девушка.

Вечером зажгли фейерверк, собрался народ, появились музыканты.

Бал открыли Гамина с Homo.

XVII

Князь Волкани развернул газету, отпечатанную на ручном станке? и стал лихорадочно отыскивать в ней признаков скорого окончания забастовки. Увы! Машины держались твердо.

Правительственное сообщение ограничивалось только перечислением последних мер к восстановлению некоторых отраслей коммунального хозяйства. Развал жизни продолжался: оживление постепенно перешло с больших бульваров на улички, занятые мелкими лавочками и мастерскими; некоторые горожане превратились в ремесленников, возродились ремесла давно забытые, и, к своему удивлению, люди, занимавшиеся ими, почувствовали, как успокоились их нервы и восстановилось душевное равновесие. Странное явление: можно было услышать смех людей на улице, в кафе, в скверах. Работавшим не надо было торопиться, дни казались длиннее и производительнее и кругом царило благодушие.

Князь Волкани не замечал всех этих социальных перемен. Праздный до начала забастовки, он оставался праздным и теперь. Он смотрел равнодушно на всякие катастрофы, занятый исключительно своими отношениями с Каботиной, которые до сих пор еще не были урегулированы.

— Ах, — горевал князь, — почему я не увез ее 24 часами раньше?

Он возвращался мысленно к вечеру похищения актрисы. Программа была тщательно разработана: сперва письмо Трепидекса к Каботине с назначением свидания. Но шофер князя должен был отвезти Каботину не в «Клуб Непосед», а к Волкани; там она должна была оставаться пленницей до тех пор, пока ее, с кляпом во рту, не положат в карету и не отвезут за границу, где у князя был собственный замок и преданные слуги.

Шофер в самом деле явился в театр; Каботина доверилась ему; двери частного особняка князя заперлись за ней; сцена с кляпом была прекрасно разыграна. Но в эту минуту началась забастовка автомобилей и ночное путешествие не могло состояться. При воспоминании об этом ударе у князя сжимались кулаки. Что делать? Ждать и стеречь свою добычу… Он ждал, думая, что это — задержка на несколько часов. Но часы перешли в дни, а дни в недели.

Можно себе представить, каково было настроение Каботины, запертой в комнате, выходящей окнами в сад, окруженный высокой стеной. Как бы она ни кричала, ее не слышал никто, кроме князя и Сильвена, объединявшего в своем лице повара, камердинера и шофера. Вначале молодая женщина не щадила своего горла, но, убедившись, что криком не поможешь, она замолчала, затаив в сердце гнев и ненависть. Волкани чувствовал это.

Он не смел ни показаться своей жертве, ни освободить ее. Временами он надеялся на чудо, рассчитывал на усталость актрисы. Он мечтал о том времени, когда она позовет его к себе и заговорит с ним ласково и покорно. Может быть, это будет притворство? Пусть так, он удовлетворится и этим! Его терзал страх, как бы это происшествие не сделалось гласным. Веселая комедия с переодеванием превращалась в драму. Волкани потерял сон. Каботина не была легкомысленной особой, как он ее себе прежде представлял, это был хладнокровный враг, принуждавший тюремщика отступать боязливо и выжидать.

— Не она, а я попал в плен, — думал князь, — она только ненавидит меня, а я ее боюсь… и люблю! И положение будет все ухудшаться, если только машины не прекратят свою забастовку. Какое идиотство! Быть в зависимости от каприза машин!

Волкани скомкал газету, бросил ее на пол, растоптал и пошел в гараж. Каждый вечер навещал он таким образом свой упрямый автомобиль, надеясь найти его послушным и готовым к поездке.

— Ведь не вечно же будет продолжаться забастовка, а об окончании ее мы узнаем из газет лишь post factum.

Князь осмотрел карбюратор и руль; проверил подачу бензина… Все было исправно, все части хорошо пригнаны, привинчены, вычищены, шины хорошо надуты… А между тем, машина бездействовала…

Волкани готов был, опустившись на колени, вознести горячую молитву к небу, как вдруг послышались шаги… Это был Сильвен.

— Ваша светлость должны мне еще 100 франков, — сказал слуга, — мадам Каботина разбила миску об мою голову, а суп-то ведь был горячий!

— Ну, полно! — пробормотал князь.

— Считая подбитый глаз в прошлую субботу, побои в пятницу и пощечину во вторник — это составит всего 400 франков. Она обещает еще спустить меня с лестницы и я думаю, что с нее это станется. Когда она бросила в меня миской, у меня искры из глаз посыпались.

— Я дам тебе 150 франков, в случае поранения.

— Благодарю, ваше сиятельство, но я бы предпочел ответить ей тем же. Я человек необразованный, само собою разумеется, но я хорошо знаю женщин; задайте им хорошую трепку, докажите им, что у вас твердая рука, и они утихомирятся. Чем вы рискуете, ваше сиятельство? Стены наши не имеют ушей, я же слеп, глух и нем; я хорошо умею хранить тайны. Ваше сиятельство убедились в этом, когда говорили с г. Трепидексом о похищении этой дамы…

Какой-то легкий шум послышался в конце коридора. Волкани вопросительно взглянул на лакея.

— Не беспокойтесь, это кошка, мы здесь одни, — сказал Сильвен. — Я стою за твердость. Отправляйтесь к мадам Каботине, поговорите с ней сперва хотя бы через дверь и пригрозите ей силой. Увидите, какая она станет шелковая.

— Ты думаешь?

— Эх, если бы я был князем! По отношению к женщинам снисходительность равна слабости.

— Может быть, ты и прав, — сказал Волкани. — Иди со мной.

Они вышли из гаража, прошли по коридору, поднялись во второй этаж и остановились перед запертой дверью.

— Вы узнаете меня, — начал громким голосом князь, — не правда ли, Каботина? Вы догадываетесь, что меня привело? Из рыцарских побуждений, за которые вы должны быть мне благодарны, я дал вам время прийти в себя и убедиться в бесполезности сопротивления. Вы в моей власти, я мужчина, я упрям, как и вы и — с сожалением напоминаю вам об этом — я сильнее вас! Я требую, чтобы вы оставили в покое моего лакея. При первом же нападении на Сильвена, я приду сам и вам не поздоровится. На вашу грубость я отвечу еще большей. Мы оба дошли до такого состояния, что нам нечего заботиться о выборе выражений; борьба вступила в новую фазу. Я желаю быть победителем и стану им, даже ценою вашей жизни. Поняли вы меня, моя милая?

Князь ждал ответа. Ни звука. Довольный Сильвен прошептал ему на ухо: