Ариадна Громова - Кто есть кто (фрагмент)

Я-то ведь все еще ничего не знал и не понимал, а потому тупо спросил:

"Простите, Вячеслав Феликсович, в курс какого дела?" Директор все так же, на полушепоте, объяснил, что просто оговорился и что вводить товарища Линькова следует не в курс дела, а в специфику нашего института, поскольку институт уникальный и аналогий к его деятельности не сыщешь. Потом он еще раз извинился и ушел, и Шелест тоже ушел, а мы с Линьковым молча стояли и разглядывали друг друга. Мне бы спросить, что случилось все-таки, но что-то все у меня в мозгах начало крутиться и звенеть, и ничего я не соображал, а только смотрел на следователя и удивлялся, какая у него внешность нетипичная: лобастый, очкастый, худой, как щепка, и лицо до невероятности вдумчивое и задумчивое, будто бы он все мировые проблемы чохом в данный момент решить рассчитывает. Вид у меня при этом, надо полагать, был довольно дурацкий; во всяком случае. Линьков посмотрел-посмотрел на меня и сказал:

"Ну, чего ж стоять без толку, пойдемте-ка на место происшествия".

И опять я ничего не спросил, что за происшествие и где это место, а молча поплелся за Линьковым и так же молча, почти машинально вошел вслед за ним в дверь нашей лаборатории.

Там было полным-полно людей, и вдобавок чужих, но я сначала их толком и не заметил, потому что сразу, с порога увидел Аркадия.

Аркадий лежал на диване - у нас в лаборатории почему-то стоит здоровенный такой диван, обитый дерматином лягушачьего цвета, - голову откинул на валик, одна рука на груди, другая лежит вдоль тела, вывернута ладонью вверх, лицо спокойное и даже какое-то довольное; ну, полное впечатление, что спит человек и хороший сон видит. А тут еще утро такое, солнечное, с ветерком, перед окнами лаборатории старые деревья растут, ветки под ветром колышутся, и по лицу Аркадия все время перебегают световые блики, и оно кажется живым... Но, конечно, я ни на секунду не подумал, что Аркадий просто спит, - вот так лежит себе утром в лаборатории и спит, а кругом суетятся чужие люди, что-то обмеривают, записывают, фотографируют... Нет, я сразу понял, что случилась беда, страшная какая-то беда, но только никак не решался осознать, что Аркадий мертв: слишком это было противоестественно, невероятно, ужасающе нелепо, чтобы Аркадий, которого я видел часов пятнадцать назад бодрым и здоровым, силач и весельчак Аркадий умер, не дожив недели до двадцати восьми лет. Я стоял на пороге, не в силах шагу ступить дальше, и с ужасом смотрел, как худенькая черноволосая девушка берет безвольную руку Аркадия и, слегка приоткрыв рот, старательно прижимает один палец за другим к небольшим стеклышкам. "Снимает отпечатки... Зачем же это?"

Тут Линьков ухватил меня за плечо и сказал:

- А ну-ка, давайте я вас уведу куда-нибудь. Вы совсем позеленели что-то.

- Подождите... - еле выговорил я, - Что с ним?

- Отравление, по-видимому, - лаконично ответил Линьков.

- То есть... я не понимаю...

- Ну, отравление снотворным... Признаки совпадают, и обертки пустые найдены - вот, видите? - Он повел рукой к столу, там лежали оранжевые с голубым оберточки от таблеток.

Я уставился бессмысленно на эти яркие пятнышки и не сразу расслышал, о чем Линьков меня спрашивает.

- Левицкий вообще принимал снотворное или нет?

Мы оба с Аркадием одно время принимали снотворное, потому что совсем выбились из сна после долгой серии совершенно бесплодных экспериментов. Но я довольно быстро бросил это дело, потому что у меня на следующий день голова словно ватой была набита. А Аркадий с тех пор всегда держал про запас пачку снотворного. И, кажется, за последнее время опять стал частенько прибегать к его помощи. Но ведь тем более Аркадий не мог ошибиться! Между обычной дозой и смертельной - громадная разница!

- А почему вы думаете, что он ошибся? - спросил Линьков, когда я все это ему высказал, - И зачем бы ему вообще принимать снотворное на работе? Спать лучше дома. У него квартирные условия нормальные? А, ну вот, видите.

- Тогда что же это? - отчаянно спросил я, чувствуя, что пол подо мной наискось уходит куда-то вниз.

- Пойдемте, пойдемте, - решительно заговорил Линьков и потащил меня в коридор. - Того и гляди вы в обморок хлопнетесь.

Линьков, пожалуй, был прав: малого не хватало, чтобы я совсем скапустился.

Стыд и позор, конечно, чтобы здоровый парень падал в обморок при виде мертвеца. Но ведь это был не вообще какой-то умерший, а Аркадий Левицкий, самый близкий мой друг, с которым мы два года жили неразлучно, вместе работали, вместе ели, вместе отдыхали и говорили обо всем на свете и во всем друг друга понимали. Правда, за последний месяц мы с ним не вполне ладили, но это не меняло существа дела...

Линьков усадил меня в вестибюле у окна, в глубокое, громоздкое кресло, а сам уселся на подоконник и согнулся так, что наши головы оказались почти на одном уровне.

- Так вот, - сказал он, - придется нам с вами побеседовать. Понимаю, что вам сейчас трудно. Но... вам и самому полезно будет выяснить некоторые обстоятельства этого... - он помедлил, - этого печального происшествия.

Он глянул на меня сверху вниз, почти в упор, и я впервые увидел, какие у него странные глаза. Не до того мне было, чтобы чьи-то глаза разглядывать, но уж очень они были голубые, невероятно голубые. Девушка любого типа сочла бы такие глаза подарком судьбы, но у худого, долговязого очкарика с землистым лицом это выглядело как непродуманное украшательство.

- Я хотел узнать для начала, какие у вас были взаимоотношения с Левицким, - терпеливо напомнил Линьков.

- Да-да, конечно, - быстро сказал я, вдруг встряхнувшись от одной жуткой мысли, - мы с ним были в очень близких отношениях, и по работе и вообще...

Ну, друзья, одним словом! Но вы мне раньше объясните, что же все-таки случилось? Вы сказали, смертельная доза - это... ну, не по ошибке... Что же тогда, почему?

- По всем имеющимся данным, это - самоубийство, - тихо и как будто извиняющимся тоном ответил Линьков.

- Как это самоубийство?! Почему?! - Я не сразу понял, что ору на весь вестибюль.

- Вот об этом я и хотел бы расспросить вас, - все так же мягко и терпеливо ответил Линьков. - Действительно, почему Аркадий Левицкий мог покончить самоубийством? Если причины для этого имелись, то вам-то они известны, ведь правда?

- Мне известно вот что, - сказал я с максимальной твердостью, на какую был способен в этот момент, - известно мне, что Аркадий Левицкий не из тех людей, которые способны искать выход в самоубийстве. Он считал самоубийство актом трусости. И вообще он всегда нашел бы выход из любого положения.

Причин я никаких не знаю: думаю, что их и не было.

- Я вас понимаю, - медленно заговорил Линьков, - однако же вопрос решается не так просто. Несчастный случай, как вы сами заметили, исключается.