Николай Гацунаев - Концерт для фортепияно с оркестром

Он обратился к врачам. Терапевт, обследовав его, направил к невропатологу, тот - к психиатру. Андрей понял, что все это бесполезно, взял отпуск и уехал в Брянск к матери Галины. Но там все напоминало о жене, и ему стало вовсе невмоготу, и, уложив в дорожную сумку нехитрые пожитки, он взял билет до первого попавшегося приморского городка.

Здесь, в немноголюдном в это время года пансионате, его никто не знал и было немного легче. Он вставал затемно и, не дожидаясь завтрака, шел к морю. Пустынный пляж встречал его запахом влажных водорослей, мягкой тишиной затянутых туманом утренних далей. Он бесцельно шагал по полоске мокрого слежавшегося песка вдоль берега, слушая убаюкивающий шелест волн и стараясь ни о чем не думать. Горы были недалеко, живописные в багряном наряде осенних зарослей, но он не смотрел на них, делал вид, что их не существует вообще.

Возвращался к обеду усталый, но освеженный. Ел, почти не различая, что ест, и, поднявшись к себе, падал в постель и ненадолго окунался в беспокойное без сновидений забытье.

По ночам изматывала бессонница. Лишь однажды ему какимто чудом удалось задремать, но перед глазами тотчас закачалась кипящая белесо-серая круговерть, исчезающая в ней фигурка Галины, и беззвучный всепроникающий грохот взметнул его на ноги.

А на следующий день в пансионате нежданно-негаданно объявился его бывший одноклассник, сокурсник и коллега по работе на базе Борька Хаитов.

- Привет, Андрюша! Вот ты, оказывается, где! А мы ломаем голову, куда Рудаков пропал? Уехал и как в воду канул!

Борька безбожно врал: Андрей писал из пансионата начальнику базы и в местком, просил продлить отпуск без сохранения, переслать по почте деньги из кассы взаимопомощи. И все-таки, глядя на улыбающуюся Борькину физиономию, он почувствовал, как медленно тает леденящая пустота в груди, и на душе становится легче и радостнее.

- Нянечка! - тормошил между тем Борька седоусого невысокого вахтера. - Тьфу ты, черт, оговорился - дядечка! Извини, дорогой, - не русский я. А тут еще земляка встретил, совсем голову потерял от радости. Помоги, батоне, вещи наверх от нести. Видишь, их сколько, а руки у меня две. Ты в какой комнате, Андрюша? В двадцать третьей? Надо же! А я в двадцать четвертой.

Продолжая тараторить, он проворно нагрузил багажом растерянно хлопающего глазами вахтера и стал подталкивать к лестнице.

- Поехали, Санчо! Не знаешь, казан тут у вас можно достать? Иди-иди, чего встал? Гонорар будет, не волнуйся.

- Санчо? - изумился вахтер, но Борька его уже не слушал.

- Полный набор для плова. - Он самодовольно улыбнулся и похлопал рукой по пакетам и сверткам. - Рис есть, зира есть, курдючное сало, шафран, даже масло хлопковое привез. Пошевеливайся, Санчо, не до вечера же тут торчать! Айда с нами, Андрей, наверху поболтаем.

- Санчо? - возмущался вахтер, поднимаясь по лестнице. Сандро меня зовут. Кого угодно спросите..

- Спрошу, - бодро заверил Борька, увлекая за собой Рудакова. - Непременно спрошу. Вот только разберу барахлишко и кинусь расспрашивать.

В Борькиной комнате вахтер довольно бесцеремонно свалил ношу на стол и хотел было удалиться, но Хаитов удержал его за рукав и сунул в нагрудный карман пиджака сложенную пополам трехрублевку.

- Гонорар, батя. На мелкие расходы. Сухого вина возьмешь: хамурапи там всякие, девзираки - тебе виднее.

Ни слова не говоря, вахтер вынул трояк из кармана и положил на столешницу.

- Да ты что, спятил? - вытаращил глаза Борька.

- Как знать, - усмехнулся старик, - вы попросили помочь, не очень, правда, вежливо, но все же попросили, так ведь?

- Ну так, - насторожился Борька.

- Мне это нe составило труда. Если угодно, это, пожалуй, даже входит в мои обязанности.

- Извините, я...

- Пустое. Кстати, под хамурапи вы, очевидно, имели в виду саперави?

- Саперави, - согласился посрамленный знаток сухих вин. Хамурапи - это из другой оперы

- Явно из другой, - кивнул вахтер - Ну а девзираки, это, по видимому, производное от девзра? Простите мое любопытство, но не этот ли сорт риса вы привезли с собой?

- Увы! - Борька сокрушенно разъел руками. - Простите, ради бога! Кто же мог подумать? Прощаете, а? Ну хотите, я ваш башмак поцелую?

- Это еще зачем? - Опешил мамер и на всякий случай попятился к двери. - Превратите сейчас же, слышите?

Андрей наблюдал за ними, еле сдерживая смех.

- И не подумаю, - заартачился Борька.

- Еще как прекратите! - Вахтер ощутил спиной дверь и почувствовал себя увереннее. - Хватит паясничать. Казан я, так и быть, достлну. Но с условием, что вы меня на плов пригласите.

- Батя! - задохнулся Борька. - Об чем речь?

- Ладно-ладно! - старик был уже за порогом. Не удержался, съехидничал напоследок: - А может, не девзираки, а гозинаки? Этого лакомства у нас в любом гастрономе полно.

Дверь закрылась. Впервые за последние полгода Андрей от души расхохотался.

- Ну чего смеешься? Гозинаки, саперави! Перестань, пока я в тебя свертком не запустил! - Борька не выдержал и сам фыркнул. - А здорово уел, чертов хрыч!

"Чертов хрыч", он же Сандро Зурабович Метревели, оказался при более близком знакомстве человеком деликатным и милым. Психиатр по профессии, он уже давно был на пенсии, и в тот злополучный для Борьки день оказался на месте вахтера случайно: тому потребовалось съездить в горное селение к заболевшему родственнику, и он попросил Метревели по-соседски его выручить. На следующий день все выяснилось, и вахтер на этот раз настоящий - пригласил всех троих в гости, чтобы за кувшином доброго сухого вина забыть досадное недоразумение.

Борька прихватил с собой кое-что из привезенных запасов, плов удался на славу, и они чудесно провели время, запивая шедевр хорезмской кухни светлым кахетинским вином домашнего приготовления.

Для своих восьмидесяти лет Метревели был просто великолепен. Сухощавый, подвижный, с резкими, но приятными чертами лица, почти не тронутого морщинами и искрящимися весельем черными глазами, он выглядел чуть ли не вдвое моложе.

С первых же минут застолья Сандро Зурабович прочно завладел инициативой и проявил столько юмора и неистощимого остроумия, что даже завзятый говорун и остряк Борька без сожаления уступил ему пальму первенства.

За шутливыми рассказами Метревели угадывались эрудиция и богатый жизненный опыт. Он с удовольствием вспоминал многочисленные эпизоды своей биографии, и в его окрашенном иронией изложении каждый из них представал перед слушателями как законченная юмористическая новелла.

Андрей с Борисом стали даже питать к нему что-то вроде родственных чувств, когда узнали, что в начале двадцатых он, будучи военным фельдшером, участвовал в установлении Советской власти в низовьях Амударьи, как раз там, где родились и выросли Рудаков и Хаитов.