Олег Тарутин - К несчастью, только ты

А то, допустим, часами висела на телефоне, проникновенным голосом убеждая в чем-то жену своего подопечного, улаживая очередную семейную неурядицу гения, беспомощного в житейских делах. ("Она его просто губит, эта дура!")

Всю эту высокоинтеллехтуальную возню и топотню в своем доме, все эти звонки и посиделки с черным кофе, всю неустроенность семейного быта Глаголев сносил с завидным терпением и юмором. Но порою эти игры переставали его забавлять, становясь поперек горла. "Алло!-говорил он тогда в телефонную трубку, обзванивая ближайших друзей.-Алло! Мы ищем таланты!" Этот клич, ставший паролем в их компании, собирал под Ванечкины знамена человек пять полевиков-коллсг, готовых хоть до утра восседать за столом и петь лихие скитальческие песни.

- Ну кто они, эти твои собутыльники? Ну что они собой представляют?!-криком вопрошала потом Стелла Викторовна и расплескивала из стакана накапанное лекарство.

- Хорошие люди,-лаконично ответствовал Ванечка.

- Эти вечные дикие песни, эти дурацкие воспоминания!-рыдала жена.

- Это наши подробности,-вставлял.он.

- .. .а Эдик собирался читать раннего Лоскутова! Лос-ку-то-ва!-расчленяла она на слоги знаменитую фамилию.-С таким трудом достал,принес...

- Это ваши подробности.

- Ну, Иван!

Стелла Викторовна вскакивала и, посовав в хозяйственную сумку первые попавшиеся свои вещи, хлопала дверью. К матери ли на Петроградскую, к подруге ли в Зеленогорск - поразному это практиковалось. И на разный срок. Мириться и просить прощения приходилось Глаголеву, а вернувшаяся супруга говорила, что кабы не ее любовь к нему, грубияну и обывателю, то... И махала рукой безнадежно. Правда, тишала она потом на какое-то время.

Что ж, главное-любовь. В постоянных разлуках Стеллины странности вспоминались даже с удовольствием.

.. .Ну, вот эта улица, вот этот дом! Спасибо, друг, держи монету! Дети есть? Вот передай им бананы. Из Африки, от дяди Вани. Не за что, дорогой, будь здоров! А вот и ворота родной усадьбы. Н-да... Стелла-то Викторовна, похоже, в нетях...

Странно. Должны же были с работы позвонить. Неужели не предупредили? Ничего, на этот случай у нас свой ключ имеется. Сезам, отворись! Привет родной квартире!

Ванечка бросил сумку за кухонный порог, прошелся по квартире, такой просторной после каюты, вышел на балкон. Он оглядел с семиэтажной выси соседние жилые коробки, высоковольтную линию, шеренги деревьев и кустов, гаражи, скамейки, извечную - от зимы и до зимы - лужу возле котельной, прислушался к городскому шуму, приятному с отвычки. Дети галдят, бабки перекликаются, слева магнитофон рычит, справа телевизор. Ну вот и вернулся. Глаголев засмеялся, потянулся вольно.

Где же подруга, однако? Ведь суббота нынче, не говоря уж о прочем, о мужнином приезде не говоря.

Ванечка отправился на кухню. Так, так...

На столе грязная посуда, рюмки, блюдечко с окурками, в кастрюле на плите-комок макарон. А что в холодильнике? Н-да... Не лучшим образом приготовилась к встрече Стелла Викторовна. Хорошо, что муж не из космоса вернулся. А кабы из космоса? Он побросал грязную посуду в мопку, обтер стол и принялся разгружать свою корабельную сумку: экзотические бутылки, жестянки консервов, редчайшие, по весеннему времени, бордовые тонкокожие помидоры. Минут через пятнадцать все было вскрыто, нарезано и расставлено. Вот как надо, Стелла Викторовна! Он сглотнул голодную слюну, решив не прикасаться ни к чему в одиночку, и направился в комнату за парадным хрусталем.

Здесь Глаголеву бросилось в глаза то, на что он было не обратил внимания: левая дальняя стена, на всем пространстве между шкафом и стеллажом, была сплошь покрыта рисунками. В рамках под стеклом, прикнопленные к обоям, просто к ним приляпанные, разнокалиберные рисунки пятнали стену. А надо всем, полукругом по обоям, сделанная то ли углем, то ли еще чем-то сильно пачкающим, залихватски выгибалась надпись: "Гр.ани мира Алмира". Внизу, у самого пола, по обратной дуге, симметрично верхнему изречению было выведено синим: "Алмир, ты завоюешь мир!" И подпись "Стив".

Алмир этот Глаголеву был знаком, как же, как же... Алмир расшифровывалось-Алик Миркин. То был псевдоним одного из новейших Стеллиных гениев - чернобородого бледнолицего малого, забавлявшего Глаголева своеобразной манерой обращения: с четко выверенной, варьирующей какой-то наглостью - смотря по человеку, наглостью на пределе безопасности.

"Ноги бы им повыдергать, ему и Стиву этому",-зло и огорченно подумал Глаголев, разглядывая выставку. Перед самым отъездом он делал ремонт. А это что, простите? Да никак это Стелла? Ну да, это самое: "Руки Пигмалиона" (все рисунки были снабжены машинописными эшкетками с названиями). Пигмалион на рисунке был представлен одними руками-огромными и мощными. Одна из них охватывала стоящую на коленях Стеллу Викторовну, сжимая одновременно и бок ее, и грудь, вторую же Пигмалионову ручищу, ничего не сжимающую, охватывала сама Ванечкина супруга обеими своими ручками и притом еще и целовала ее.

Что на Алмировом шедевре была изображена именно Стелла Викторовна, не оставляло никаких сомнений, несмотря на некоторую абстрактность исполнения. Характерное было подчеркнуто: ее короткая стрижка, ее густые и широкие брови, ее уникальный кулон-кораблик, и прочее, и прочее... В "Щедрости", другом рисунке ниже, Стелла Викторовна порывисто протягивала кому-то, находящемуся вне рисунка, упомянутый кулон с болтающейся цепочкой, сорвав его с шеи. Ничего более щедрая Ванечкина супруга сорвать с себя не могла.

Глаголев озадаченно разглядывал рисунки.

"Что ж моя дурища, - подумал он, - позировала, что ли, этому бородатому дарованию?

Не-ет, трудно поверить. До такой степени Стелла Викторовна не одуреет. Что-то не то..."

Он аккуратно откнопил "Щедрость" и "Пигмалиона", провел растопыренными пальцами по стене, смахнув, сколько смахнулось, прочих шедевров Алмира, и оглядел комнату внимательно и недобро. Художественный беспорядок царил в комнате. На столе, на Стеллиной нотной папке-комья глины с воткнутыми в них спичками, всюду лоскутья бумаги, обрезки картона, на подоконнике позеленевшее латунное колесо и деревянная миска. Со стула свисают его, глаголевские, джинсы (почему?), а рядом на полу стоит подключенный к розетке любимый его магнитофон, его гордость "Голконда". В каком виде, бог ты мой! Ванечка опустился на стул, ткнул клавишу пуска.

Магнитофон заговорил: "Мармышев (пустив в лицо Алене сигаретный дым): "Я не собираюсь расплачиваться за чужие грехи, крысенок". Алена: "Какой же ты подонок, Сашка!" Мармышев..." Ванечка вырубил "Голконду".

Чуткий аппарат помимо фраз, прочитанных глухим голосом того самого дерганого драматурга, передал и присутствие большой компании слушателей: шорохи, скрип стульев, покашливание, позвякивание... Судя по всему, дарования, изгадившие его пленку, лакали что-то на очередном сборище.