Джулиан Мэй - Вторжение

– Еще километр, – предупредил он дочь. – Если еще километр не увидим жилья – поворачиваю назад, слышишь?

Но дорога быстро выбралась из ущелья, и глазам их неожиданно предстала зеленеющая долина, как бы парящая в пространстве под прикрытием заснеженной горы высотой три с лишним тысячи метров, где и берет начало бурная Бзыбь. Дорога стала получше; высокие кавказские сосны охраняли ее, словно часовые. Теперь за невысокими каменными оградами виднелись участки возделанной земли, на пастбищах белели стада коз и овец. Петр проехал еще пятьсот метров и остановился в облаке пыли. Его уже поджидали люди – человек тридцать, – сбившись тесной кучкой.

Здесь вновь засияло солнце и воздух искрился животворной силой. Ослабев от усталости и напряжения, Петр бессильно откинулся на сиденье. От группы местных жителей отделилась величавая фигура и неторопливо приблизилась к машине. Очень высокий худощавый старик был одет в национальный костюм: черная каракулевая шапка, черный бешмет, сверкающие на солнце сапоги, белый шарф, обмотанный вокруг шеи, на поясе кинжал в серебряных ножнах с вправленными голубыми камнями. Приветливо улыбающееся лицо изборождено бесчисленными морщинами. Белоснежные усы и черные брови над глубоко посаженными, глядящими прямо в душу глазами. Вериными глазами.

– Добро пожаловать. Я – Селиак Ешба, прапрадед твоей покойной жены. Она покинула нас при печальных обстоятельствах. Но союз ее с тобой был счастливым и плодотворным, и я вижу, что ты, Петр Сергеевич, хотя, наверное, сам о том не ведаешь, человек одной с нами души и крови. Поэтому мы вдвойне рады тебя видеть.

Высунувшись из окошка машины, Петр тоже пробормотал какие-то приветственные слова. Потом отстегнул ремни – свой и Тамарин – и открыл дверцу. Селиак Ешба придержал ее, затем обошел машину, чтобы сделать то же самое для Тамары. Но девочка уже соскочила на землю, прижимая к себе медведя. В тот же миг дюжина ребятишек выскочила из-за спин взрослых с букетами осенних цветов, окликая ее по имени.

Она побежала им навстречу.

– Надя! Зураб! Ксения! Это я! Наконец-то я с вами! Ой, какие цветы! Так бы и съела их с голоду! Но сперва проводите меня вон в тот маленький домик, а то сейчас лопну!

Хихикая, дети увели Тамару.

Петр, белый как полотно, повернулся к Селиаку.

– Она знает их имена! Матерь Божья, она знает, как их всех зовут!

– У тебя необыкновенная дочь, – кивнул старик. – Мы будем беречь ее как зеницу ока. Не бойся, сынок. Я расскажу тебе все, что ты должен о нас знать. А теперь пойдем – освежишься и отдохнешь с дороги. Столы в твою честь и в честь твоей дочери Тамары уже накрыты.

Солнце клонилось к закату, когда старый Селиак, исполнявший роль тамады, провозгласил последний тост:

– За душу, переходящую от старых к молодым!

– За душу! – эхом откликнулись односельчане, поднимая стаканы.

Но вмешалась Дария Абшили, прабабка Тамары и главная распорядительница застолья:

– Стойте! Дети тоже должны выпить!

– Да-да, конечно! – подхватили все.

Дети, сидящие за отдельным столом на открытом воздухе и празднующие на свой лад, мгновенно притихли, подбежали и выстроились по обе стороны от Селиака. Прадед Валерьян Абшили, могучий мужчина лет семидесяти, обошел всех с бутылкой «Букета Абхазии»; последней плеснул в стакан Тамаре, которой отвели почетное место рядом со старейшиной. Селиак наклонился, поцеловал прапраправнучку в лоб, потом обвел присутствующих взглядом своих магнетических глаз.

– Выпьем же за душу!.. И за эту маленькую девочку, дочь нашей бедной Веры… За девочку, что должна поведать людям нашу древнюю тайну и открыть им путь к счастью и миру.

Односельчане на сей раз откликнулись беззвучно. И Петр, слегка отяжелевший от вина и вкусной еды, удивился, что услышал их мысль:

За душу. За Тамару. За тайну. За мир.

Выпили, поднялся приветственный гомон, старухи утирали глаза платками. Неутомимая Дария проворно убирала со стола. Скоро должна была начаться следующая часть празднества, состоящая из песен и плясок. Старики вышли подышать свежим воздухом и облегчиться в деревянной будке на отшибе. Мужчины набивали чубуки, женщины о чем-то судачили – тихонько, как голубки. Петр поискал глазами Тамару; она играла в отдалении с детишками. Видно, и впрямь родственная душа. Сердце его защемило от горечи еще одной утраты.

Селиак подошел к нему и пригласил немного пройтись.

– Ну, сынок, пришло время ответить на твои вопросы. Да и сам я хочу кое о чем спросить.

Они углубились в рощу столетних каштанов, чьи ветви были отягощены еще незрелыми плодами.

– Мне пора трогаться в обратный путь, – сказал Петр. – В темноте по этой дороге ехать страшновато.

– Оставайся, переночуешь. Я уступлю тебе свою постель.

– Вы очень добры, – официальным тоном произнес Петр. – Но в Сочи меня ждет срочная работа, больные… На мне большая ответственность… с потерей Веры она станет тяжелее.

– Знаю, она была тебе не только женой, но и помощницей, – медленно кивнул старик. – Вы подходили друг другу. Я рад, что, отказавшись от родни, Вера все же сделала хороший выбор. Неисповедимы пути Господни.

Несколько минут они молчали. Издалека доносились конское ржание и смех детей.

– Ты ведь грузин, сынок. – Это было скорее утверждение, чем вопрос. – Но по рыжим волосам и светлой коже я понял, что у тебя в родне есть черкесы.

– Да, – сухо отозвался Петр, – во мне течет и та и другая кровь.

Огненно-рыжие волосы, теперь, к счастью, седеющие, были мучением всей его жизни; он наградил ими и дочь, но Тамара, наоборот, гордилась своими волосами.

– У кавказских народов необъятная душа, – заметил Селиак. – Хотя нынче многие стали забывать о древних обычаях… Правда ли, что Один из твоих предков принадлежал к племени с еще более широкой душой, чем народ Апсны? Я говорю о бродячих цыганах.

Петр удивленно вытаращил глаза.

– Слышал про какой-то скандал, будто моя бабка со стороны матери забеременела от цыгана как раз перед свадьбой. Но как вы можете знать об этом?!

– Ой, сынок, – рассмеялся сто двадцатилетний патриарх Верхней Бзыби. – Пора бы уж тебе догадаться, как я могу знать об этом и о том, что твоя жена была необыкновенной женщиной, и дочь такая же, потому тебе и ведено привезти ее к нам.

Петр застыл на месте. Ему отчаянно хотелось снова протрезветь, освободиться от чар, против которых много лет назад восстала Вера, сбежав на Черноморское побережье, к цивилизации…

– Да, – подтвердил Селиак, – Вера покинула нас, потому что не любила того, кого мы выбрали ей в мужья. Но вместо свободы она попала в новую ловушку – в тенета диалектического материализма. Она вычитала в книжках и наивно поверила тому, что природу человека можно привести к совершенству путем социалистической революции. Наш древний путь души она сочла суеверием, реакционными предрассудками, противоречащими основным законам марксистской философии, и отреклась от своих корней – уехала в Сочи перед самой войной. Стала работать в больнице и учиться, жила достойно и до конца осталась верна партийному долгу и профессии врача. Вера забыла, кем была прежде, закружилась в суете современной жизни. Мы годами взывали к ней – она не отвечала, и мы оплакивали потерю. Довольно поздно, помимо нашей воли, она выбрала себе настоящего спутника жизни и в сорок два года родила вашу благословенную дочь.