Хидзирико Сэймэй - В час, когда взойдет луна

Они спускались по Екатерининскому неспешно, заложив руки в карманы и наслаждаясь запахом молодой листвы. Екатеринослав был городом-нуворишем, этаким восточноукраинским Чикаго, рванувшим в индустриальные гиганты из заштатных городишек в конце XIX века. Отличительными приметами его архитектуры, соответственно, были эклектика и безвкусица, и за триста без малого лет в этом отношении ничего не изменилось. Поэтому Екатерининский проспект, заложенный ещё до бума, да два парка, разбитых тогда же, были единственными местами в центре города, где мог отдохнуть глаз.

— И что ты об этом думаешь? — спросил Ростбиф. Подразумевая, естественно, не архитектуру.

Эней дождался, пока прогрохочет декоративный трамвайчик.

— Оба зеленые, как тот каштан, — он кивнул подбородком на молодое деревце. — Гренада поместила нас на свою квартиру. Живем все кучей. Хуже и придумать ничего нельзя. На подготовку — трое суток. Думаю, кто-то хочет, чтобы мы тут с треском провалились. Кому проект «Крысолов» поперек глотки.

Ростбиф шагов десять промолчал, и Эней понял, что сказал не то.

— Хотеть, чтобы мы провалились, — ничего другого представить себе не можешь, падаван?

Эней представил себе другое — и стиснул губы в приступе мучительной тоски. В то, что все настолько плохо, верить не хотелось.

— Я дурак, дядя Миша. Вы, пожалуйста, не очень на меня сердитесь.

— Ты не дурак, Андрейша, — Ростбиф назвал его так же, как звал отец, и тоска пронзила горло. — Ты агнец, и всякое паскудство тебе приходит в голову в последнюю очередь. А я параноик. Мне оно приходит в голову — в первую очередь. Надеюсь ошибиться. Очень надеюсь.

— Це знають навiть в яслах малi дiти, що лучче перебдiть, нiж недобдiти,[15] — хмыкнул Эней. — Но почему, дядя Миша?

Возле старинного пассажа «Биг Бен» свернули с аллеи, взяли мороженое и двинулись в сторону башенки, копирующей лондонские часы. Начало 21 века, мода на повторение знаменитых зданий.

— Что вышло, когда мы убрали Литтенхайма и Шеффера? Два месяца толкотни наверху — и новый гауляйтер. Это стоило двух жизней и твоей аварии?

Да, тогда ему сильно повезло, что он вылетел с седла и что мотоцикл не взорвался, что шлем выдержал два первых, самых страшных удара о перегородку, что не треснул позвоночник… А дурак Штанце поломался так, что чуть не сел в инвалидную коляску. Но тогда казалось, что игра стоит свеч. Показать, что и они уязвимы. На каком бы уровне ни находились, какой бы ни окружали себя охраной… Что у них есть только один способ жить спокойно — если это называется «жить»: забраться поглубже в свои Цитадели и замуровать себя изнутри. Навсегда.

— По-моему, да. Моральный эффект.

— Я тебя умоляю. Моральный эффект… Оглянись.

Срезали путь через торговый пассаж, мимоходом проверив, нет ли хвоста. Его не было. «Оглянись» Ростбифа относилось, впрочем, не к «хвосту». Оно относилось к людям, которые сновали туда-сюда по хрустальным коридорам, наполняли кафе на первом этаже и бутики — на втором, прогуливались анфиладой сувенирных и книжных лавок. Никому из них не было никакого дела до смерти предыдущего гауляйтера всея Германии, Италии и Австрии, высокого господина Отто фон Литтенхайма.

— И горе даже не в этом, — Ростбиф щелчком запулил упаковку от мороженого в мусорный бачок, — а в том, что информацию о системе охраны Литтенхайма нам слили. Кто? Я задавал штабу этот вопрос. Они не ответили.

— Варки жрут друг друга. Мы это всегда знали.

— А тебе хочется быть пешкой в их политических играх?

— Нет. Потому-то я и в проекте «Крысолов».

— А проект «Крысолов» на данный момент — это ты, я и двое необстрелянных воробьев. Короче говоря, мне не нравится этот корабль, мне не нравится эта команда — мне вообще ничего не нравится.

— А почему мы тогда не отступим?

Ростбиф скосил на него глаза и промолчал.

— У вас есть план, дядя Миша?

— Аж два мешка… Краткосрочный — будем делать дело.

— Даже если нас всё-таки спалили?

— Особенно если нас всё-таки спалили. Пока они не задергаются, мы ничего не будем знать.

Они миновали пассаж и вышли на проспект Чкалова. Всего в ста метрах громоздился глухой гранитный куб с неописуемым карнизом на фронтоне, с кургузыми колоннами и окнами-бойницами. Над головами прошелестел снитч[16] — вокруг этого здания они летали всегда.

Екатеринославская Цитадель. Самое уродливое здание Европы. Зеппи Унал клялся, что саарбрюккенский театр ещё уродливей, но доказательств так и не предъявил.

— Проблема в том, что о пожаре не узнаешь, пока не загоришься. А когда загоришься, будет слишком поздно. Не приведи Юпитер, конечно, чтобы я оказался прав… но завтра ты идешь не снайпером, а в ближний контакт. И если что-то пойдет не так… Ворона нагадит в неположенном месте хотя бы… мы сворачиваем лавочку. Взрывпакеты рвутся — я стреляю — ты вступаешь в бой. Я не стреляю — ты смешиваешься с толпой и уходишь. И ещё есть у меня одно предложение…

Эней недоуменно посмотрел на наставника и командира.

— Ты знаешь, что с Оксаной?

— Нет, — в горле снова зашевелилась проглоченная когда-то давным-давно колючка.

— С ней все в порядке, она замужем и живет здесь, на Северном. Не хочешь поехать и проведать?

Это было что-то неслыханное. Если группу направляли в родной город одного из участников, всякие контакты с родственниками — даже пойти посмотреть издалека — строжайше не рекомендовались. Предполагалось, что родня под наблюдением. Правда, побег Андрея семь лет назад был довольно спонтанным, и ему удалось исчезнуть бесследно. Но чём черт не шутит.

— Не вступать в контакт, конечно, — уточнил Ростбиф. — Но просто убедиться, что все хорошо. Сегодняшний вечер у тебя свободен.

От пассажа вниз вела широкая, как Ниагарский водопад, лестница, делившаяся на три потока — два выносили людей на улицу, третий впадал в метро. Эней и Ростбиф свернули в сквер, к зданию цирка.

«Значит, можем и не вернуться. И очень даже можем».

— Я написал пару-тройку писем, — продолжал Ростбиф. — Если все окончится благополучно — пожалуйста, вычисти свой почтовый ящик, не заглядывая в него, хорошо?

— А если нет? И я буду жив?

— Тогда наоборот. Вскрой ящик и поступай по своему усмотрению. Только не действуй сгоряча. Ты к этому склонен…

Малыш лет пяти радостно раскачивался на качелях. В нижней точке он приседал и выталкивал себя вместе с доской вверх, и на его мордашке ясно читался восторг и благоговейный страх полета.

В скверике гулял пяток мам с детишками разного цвета и калибра, ещё один малыш посапывал себе в синей коляске, давая маме возможность спокойно почитать. А у выхода из скверика на аллею сидел на скамейке коротко стриженый парень в кожаной куртке. Он молча и сосредоточенно наблюдал за гуляющими, то и дело заглядываясь на малыша на качелях и его мать.