Хидзирико Сэймэй - В час, когда взойдет луна

— Но… — развел руками Бондарев, как бы жалуясь, что у него отбирают эту возможность.

— Что поделаешь, — грустно сказал Кессель и его баритон возымел обычное успокаивающее действие — вот в ком пропал хозяин приемов, — кочевники. Налетают и похищают.

Габриэлян и Кессель, ведомые Майей, сделали «круг почета» по маленькому залу, уставленному столами, диванчиками и пуфами, перездоровались со всеми, очутились возле буфета. К винам и закускам придраться не мог бы даже Суслик. Буфет располагался на небольшом возвышении и, угощаясь трехэтажным бутербродиком из тоненько порезанной булочки с кунжутом, буженины, яйца и зелени, Габрилян окинул взглядом весь зал.

— Литературно-информационный мэйнстрим, — тихо проговорил Суслик, оторвавшись на миг от мукузани, — с интересными добавками.

Габриэлян кивнул, соглашаясь. А мы тут — свидетельство того, что «ИнфоНет» по-прежнему пользуется высочайшим благоволением. Несмотря на. Или даже благодаря. Интересно, сколько присутствующих сделает про себя вывод, что тульский материал был не личной инициативой Бондарева, а заказом?

Майя как-то незаметно растворилась, но ее быстро сменил Бондарев.

— Интервью, небось, не дадите? — улыбнулся он.

— А разве материал еще не протух? — вежливо поинтересовался Габриэлян.

— Да что вы! — Бондарев теперь уже откровенно засмеялся и оттащил их за пустующий столик в углу. — Я же очеркист, а не репортер. Жареный факт первой свежести — это репортерская специализация. А моя специализация — увидеть за фактом проблему и осветить ее прожектором в упор, чтобы даже слепой заметил. Факт: смотрящий области оказался серийным убийцей и при этом сосредоточил в своих руках такую власть, что его боялись даже подозревать. По этому факту уже отстрелялись все репортёры. А теперь время высветить проблему: Фальковский — единственный смотрящий области, который стал серийным убийцей, но не единственный, в чьих руках оказались сосредоточены одновременно деловые и административные рычаги. Это будет не просто очерк, Вадим Арович — книга, с двухчасовым видеоприложением, с большой рекламой. Ну так как насчет интервью?

— Я полагаю, — сказал Кессель, — что ваши коллеги неправы. Фальковского не столько боялись подозревать, сколько и не думали подозревать — а это совершенно другая проблема. А то, о чем вы говорите — практически неизбежная конвертация долгосрочной административной власти во власть финансовую — это проблема и вовсе третья. И достаточно давняя. Вы уверены, что вам нужно такое интервью именно от нас?

— Все сказанное вами, — Бондарев выбил из пачки сигарету, другую протянул Суслику. Каким чутьем курильщики так безошибочно определяют своих? — в очередной раз подивился Габриэлян. Просто какой-то тайный орден, ведь запаха же нет, нет совершенно. — Все сказанное вами неизбежно будет воспринято как сказанное вашим патроном. Думаю, вы будете очень осторожны в выражениях. Если вообще согласитесь что-то сказать. Выйдем в курилку, Андрей Робертович?

М-да. Сейчас ему Андрей Робертович расскажет про диссипативные структуры. А потом кто-нибудь еще расскажет ему про Андрея Робертовича — если еще не рассказали. И господин Бондарев осознает, что материал, предоставленный майором Кесселем, совершенно невозможно преподнести как официальную, полуофициальную или даже совершенно неофициальную точку зрения начальства. В виду практически несовместимых с жизнью повреждений, нанесенных нью-йоркской цитадели восемь лет назад при живейшем участии, чтобы не сказать руководстве, некоего Эндрю Элекзандера Кесселя, тогда еще не майора, а вовсе DSc.

Ну и ладно. Оно и к лучшему. Габриэлян отошел от стойки вместе с Бондаревым и Сусликом, но направился не в сторону комнаты для курящих, а в сторону группы из восьми человек, сформировавшейся вокруг Алины. Алина читала стихи.

«Не стану есть, не буду слушать,

умру среди твоих садов!»

Не трагический надрыв, нет, девичья мечта — вот исчахну я, умру, буду лежать, красивая среди красивого, и тогда-то вы… И даже чудилось в этом «умру» то, до чего на самом деле уродлива голодная смерть, так что обвалившееся следом «Подумала, и стала кушать» — воспринималось не как насмешка, как победа. Раньше была глупость, а теперь стало правильно.

Габриэлян улыбнулся, подсел и попал в игру как кур в ощип: стихи читали по кругу, и он так удачно сел, что его очередь приходилась сразу за Издебским, генеральным ИнфоНета.

Издебский смухлевал, прочитав:

Сегодня — распустились,Назавтра — уж разбросаны ветрами:Вот жизнь цветов; так как жеМожем думать мы,Что их благоуханье продлится вечно?

— Это нечестно, — Валерий Дмитриевич, — возмутилась женщина в красном «платье-чулке». Если не знать, что она не из инфосектора, а из МФТИ — не поверишь. Особенно, если учитывать, чем эта леди там заведует.

— Нет-нет, все правильно, — примиряюще подняла руку Алина. — Мы ведь не щеголяем друг перед другом эрудицией и памятью, а просто делимся тем, что мы любим. Вадим Арович, очередь за вами — если, конечно, вы участвуете.

Небольшая — трехсекундная всего — пауза маскировала не попытку вспомнить, а довольно основательную внутреннюю борьбу. Наконец строчка «Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, пелеева сына» была загнана куда-то в угол, откуда продолжала торчать, как вытащенная на берег трирема. Он действительно любил «Илиаду», но подозревал, что попытка поделиться ею сейчас будет встречена в багинеты. А вот польстить Алине и кое-кому из гостей было и полезно, и приятно.

— Мы из каменных глыб создаем города,Любим ясные мысли и точные числа,И душе неприятно и странно, когдаТянет ветер унылую песню без смысла.Или море шумит. Ни надежда, ни страсть,Все, что дорого нам, в них не сыщет ответа.Если ты человек — отрицай эту власть,Подчини этот хор вдохновенью поэта.И пора бы понять, что поэт не Орфей,На пустом побережье вздыхавший о тени,А во фраке, с хлыстом, укротитель зверейНа залитой искусственным светом арене.

Улыбка Алины сочетала искренность и благосклонность. Так улыбается примадонна, согласная ради вас забыть, что она примадонна. В группе слушателей несколько человек наклонили головы — Каширка, Зеленоград, Долгопрудный. Габриэлян в ответ слегка развел руками — так, одними ладонями — а его сосед, очень крупный — не толстый, а именно крупный: большая голова, большие черты лица — начал со слов:

— Провинция справляет Рождество…