Сэмюэль Дилэни - Падение башни (сборник)

Я узнал голос (ясно, добрался-таки до меня через два года) и сменил бег на шаг.

- Подожди, это я, Кит! Я остановился.

Его имя в моем рассказе раньше не встречалось: Мод упоминала о "Ките", рэкетире-мультимиллионере, обосновавшемся в той части Марса, где я, равно как и все мои знакомые, не бывал (хотя из шлюзов, что он там открывал, преступность ручьями растекалась по всей Солнечной системе).

В трех шагах позади меня был подъезд. Я подошел к нему и услышал мальчишеский смех: - Что, приятель, попался с поличным?

- Кит?- спросил я темную фигуру.- Все околачиваешься здесь?

Он был очень молод и за два года, пока я его не видел, прибавил около дюйма.

- Случается.

Удивительный он был парнишка.

- Слушай, Кит, я хочу отсюда смыться,- я оглянулся на суматоху.

- Смывайся,- он спустился.- Можно мне с тобой? Странно. Не по душе мне это.

Мы прошли полквартала. Уличный фонарь осветил его волосы, все еще светлые, как сосновая стружка. Он выглядел помоечным - ив темноте было заметно, что грубая черная куртка, надетая на голое тело, донельзя грязна, а черные джинсы вот-вот развалятся. Он был бос, да кого на темной улице волнует, что кто-то разгуливает по Нью-Йорку босиком. Под фонарем на углу он, ухмыльнувшись, повел плечами, и под курткой показались шрамы и рубцы, избороздившие грудь и живот. У него были ярко-зеленые глаза. Узнаёте? Если - из-за какого-то сбоя в распространении информации по мирам и миркам - нет, что ж: над Гудзоном рядом со мной шел Певец Кит.

- Надолго вернулся?

- На несколько часов,- ответил я.

- Что привез?

- Тебе это важно?

Он засунул руки в карманы и поднял голову: - Конечно!

Я издал звук, которым взрослые отделываются от докучливых детей.

- Ладно.

Мы прошли по набережной еще квартал; было безлюдно.

- Садись.

Он оседлал балку, покачивая ногой над вспыхивающим темным Гудзоном. Я сел перед ним, расстегивая портфель.

Кит, ссутулившись, наклонился.

- Ого! Можно потрогать? - вопросительно сверкнули зеленые глаза.

- Давай.

Кит запустил в них пальцы (суставы да обкусанные ногти), вынул парочку, положил обратно, вынул еще три.

- Ого…- прошептал он.- Сколько же это стоит?

- Раз в десять больше, чем я прошу. Мне надо побыстрее от них избавиться.

Он перевел взгляд на покачивающуюся ногу.

- Выбросить их в реку никогда не поздно.

- Не дури. Я разыскивал одного парня, который крутился в том баре. Он много что мог…

На середине Гудзона над пеной скользил паром на воздушной подушке. Палуба забита вертолетами; ясно, на патрульный аэродром под Веррацано. Я переводил взгляд с мальчика на корабль, начиная приходить в себя после этого бреда с Мод, но тут паром загудел.

- …Сегодня вечером его подкололи.

Кит засунул концы пальцев в карманы и сменил позу.

- Тут я и заторчал. Всё он вряд ли бы забрал, но хоть вывел бы меня на тех, кто заберет.

- Я буду сегодня на вечеринке,- он помолчал, догрызая остаток ногтя,- где ты мог бы попробовать их продать. Алексис Спиннел устраивает на Вершине Башни прием в честь Реджины Абофлавиа.

- Вершина Башни?.. - сыт я по горло этим Китом, и давно сыт. В десять - Чертов Бар, в полночь - Вершина Башни…

- Я бы не пошел, но там будет Эдна Сайлем. Эдна Сайлем - старейший Певец Нью-Йорка.

Имя сенатора Абофлавиа уже промелькнуло надо мной сегодня вечером в световых новостях. А имя Алексиса Спиннела в каком-то журнале - я кучу их проштудировал по прилете с Марса - связывали с бешеными деньгами.

- Я бы взглянул еще разок на Эдну, да вряд ли она меня вспомнит,- небрежно сказал я. Уже в начале знакомства с Китом стало ясно, что типы вроде Спиннела и его компании играют в нехитрую игру, где выигрывает тот, кто соберет большинство Певцов Нью-Йорка под одну крышу. Нью-Йорк с пятью Певцами делит второе место с Лаксом на Япете; ведет Токио, там их семь.

- Двухпевцовый прием?

- Скорее четырех… если я приду.

Я понимающе приподнял бровь: четырех добывает разве что мэр для приема по поводу вступления в должность.

- Я должен получить от Эдны Слово, сегодня вечером оно меняется.

- Ладно,- сказал я, закрывая портфель.- Не знаю, что там у тебя на уме, но я готов.

Мы возвращались к Тайме Сквер. На Восьмой авеню у первой пластиплексовой мостовой Кит остановился.

- Постой-ка,- он наглухо застегнул куртку.- Теперь порядок.

Прогулка по нью-йоркским улицам с Певцом (два года назад я долго размышлял, разумно ли это для человека моей профессии) - вероятно, лучшая маскировка, возможная для человека моей профессии. Вспомните, как недавно перед вами промелькнул ваш любимчик, актер СтереоТВ, поворачивающий на Пятьдесят седьмую улицу. А теперь честно: узнали бы вы малого в твидовой куртке, что отставал от него на полшага? На Таймс Сквер Кита узнавал каждый второй; с пепельными волосами, босой, в траурной молодежной одежде, он был, конечно, самым ярким из Певцов. Улыбки, чуть прищуренные глаза; почти никто не разглядывал и не всматривался.

- А все же кто из гостей помог бы мне сбыть с рук это барахло?

- Тот же Алексис гордо считает себя неким искателем приключений. Если вещицы окажутся в его вкусе, ты выручишь больше, чем от поштучной торговли вразнос.

- Ты скажешь ему, что все они краденые?

- Тогда он, пожалуй, заинтересуется еще больше. Он гад ползучий.

- Тебе видней, приятель.

Мы спустились в под-подземку. Контролер стал было брать у Кита монету, поднял глаза, осклабился, пробормотал что-то невразумительное и жестом предложил нам пройти. "О, благодарю вас",- сказал Кит с невинным удивлением, будто такое с ним впервые и он восхищен (два года назад он говорил мне глубокомысленно: "Стоит только показать, что я этого жду, и ничего не выйдет"). Меня до сих пор поражала манера, с которой он носил свою известность. Я упомянул о ней при знакомстве с Эдной Сайлем, и Эдна ответила мне с тем же простодушием: "Что ж, за это мы его и выбрали".

Мы уселись на скамью в освещенном вагоне; Кит опустил руки, закинул ногу на ногу. Ближе к середине вагона стайка жующих резинку девиц в прозрачных блузках по возможности незаметно делала стойку. Кит вообще ни на что не глядел, а я старался не встречаться с ними взглядом.

Окно затопила темнота, под полом что-то гудело. Толчок, другой; мы выехали на поверхность.

За окном город примерял ожерелье из тысяч цехинов и разбрасывал их дальше, за деревья Трайона. За окнами, вдруг покрывшимися светлыми чешуйками, замелькали перекрытия станции. Мы вышли на платформу "Двенадцать башен " под легкий дождь; пока мы дошли до улицы, он прекратился. С листьев, нависших над стеной, вода стекала на кирпич.