Сергей Герасимов - Власть подвала

Ознакомительный фрагмент

Но в этот же день я посетил еще два интернет-клуба. Компьютеры продолжали виснуть, почувствовав мои пальцы на клавиатуре. В этот день с меня снимали статическое электричество, замеряли мои магнитные поля и даже проверяли меня радиационным счетчиком. Меня даже переодевали в чужой костюм. Увы, машина узнавала меня в любом одеянии.

Уже поздно вечером я включил свой собственный родной компьютер и осветил темную комнатку синевой экрана. Машина работала превосходно.

17

Сейчас я удивляюсь своей беспечности, но, на самом деле, даже если бы я был предельно осторожен, это бы ничего не изменило. Они вели меня больше часа: от самого дома, в метро; они были со мной в билетной кассе, и наконец, настигли в безымянном переулке. Последнее, что я увидел, была темно-красная вывеска, изображавшая стилизованный факел. Факел перекрывал широкую витрину, за которой сиял банкетный зал, а в нем беззвучно дрыгались хореографические уродцы. Меня свалили на месте. Я даже не успел их разглядеть и не могу сказать сколько их было. Теперь я думаю, что они все-таки боялись меня и боялись показывать свои лица; они опасались, что я имею силу и могу их наказать, если не сразу, то потом. Но как жертва, я представлял жалкое зрелище.

Они выбили из меня дух на первых же минутах. Некоторое время я считал удары, уже кружась в темнеющем кроваво-пенном полусне, уже не чувствуя боли, и лишь стараясь вдохнуть сквозь нечто, зажимающее мой рот, потом все исчезло. Я нашел себя в абсолютно темном помещении, которое пахло подземельем.

Я ощупал свое лицо и убедился, что с ним-то полный порядок. Меня ни разу не ударили по голове. Все удары шли в корпус и по рукам, которыми я пытался защититься. Руки в ужасном состоянии, хотя ничего не сломано, может быть, лишь левый мизинец. Я встал на ноги и убедился, что смогу сделать только несколько шагов.

Это не был обычный подвал, такой, в котором хранят мешки или сломанные стулья. Помещение было пустым, но готовым к приему гостя. Стены оклеены обоями и гасят звук. Каждый мой шаг звучит как монетка, упавшая на ковер, – почти неслышно. Рисунок на обоях изображает примитивный морской пейзаж; несмотря на мое умение видеть в темноте, я не могу разглядеть деталей. Линолеум на полу приятно холодит руки. Четыре утолщения темнеют под потолком, – видимо, светильники.

Сделав несколько шагов, я снова сел у стены. Так сильно меня еще никогда не отделывали. Я не знаю, сколько времени я просидел в такой позе, но колени и спина у меня онемели, а встать я не мог. Пришлось повалиться на бок. Когда я очнулся снова, в моей камере было светло. Рисунок на обоях оказался всего лишь беспорядочным нагромождением цветовых пятен.

– Ну как тебе ползалось тут? – спросила Элиза. – Не ожидал?

– Ползалось нормально.

Что такое чувство юмора и зачем оно нам? Оно не от мира сего. Сей мир – мир необходимости, неизбежности, в законах управляющих миром, нет и намека на юмор – хотя есть такая вещь как красота. Природа может быть красива, но весела – никогда. С другой стороны, если верить рассказам переживших клиническую смерть, то, что встречало их там, обладает чувством юмора. Может быть юмор есть отблеск божества или божественного способа общения с миром?

Я снова сел у стены. Сейчас я мог бы встать, но такая попытка, даже успешная, выглядела бы унизительно, и я остался сидеть.

– Ползалось нормально. На стул раскошелиться не могла?

– А мне и так хорошо.

Она нагнулась и ее грудь отвисла прямо перед моими глазами. Так себе, штучка на три с плюсом.

Потом она начала много говорить, но я с трудом улавливал слова. Смысл был прост и понятен. Я должен вернуть долг, то есть то, что она из-за меня потеряла.

До тех пор, пока я этого не сделаю, буду жить в этом подвале, причем без пищи.

От меня самого зависит, умереть мне голодной смертью или выполнить ее условия.

– Значит, первое, – сказал я, – для работы мне нужны удобства. Кровать, мебель, туалет, это все понятно. Телевизор, зеркала и книги. Еда тоже обязательна, причем самая лучшая и дорогая. Запиши на мой счет. Услуги врача, это второе. И третье, это конфиденциальность. Все что я делаю, я делаю только в одиночестве, без посторонних глаз и ушей. Никто не имеет права сюда входить без моего требования. Поставишь мне сюда внутренний телефон. Пока все. Можешь быть свободна.

– Не много ли будет? Может быть, еще залезть тебе в кровать?

– Значит, будем спорить, – сказал я.

Увы, она согласилась на все, кроме еды и врача. Я только и смог выдавить из нее единственный обед, напоследок. И то хорошо. Обед принесли нескоро, как мне показалось, лишь на следующий день, и состоял он из двух копченых куриц, купленных на ближайшем рынке, и грозди винограда. Виноград оказался великолепен.

Куры напоминали хорошо загорелых нудисток.

Много часов я провел в полубессознательном состоянии. Нельзя сказать, чтобы я не мыслил или не контролировал окружающее. Но я позволял как внешнему, так и внутреннему миру свободно проплывать мимо. И где-то там, на грани между внутренним и внешним миром, было еще нечто, уже давно привлекающее меня. Там была дверь, которая могла открыться. Когда-то давно я уже пытался войти в нее.

Однажды, сидя в поезде, я дремал под звуки колес и вдруг, в какое-то мгновение, я услышал музыку. Мне удалось удержаться на грани, не соскочить с нужной частоты, и музыка продолжалась. Я никогда раньше не слышал ни мелодии, ни инструмента. Когда музыка прекратилась, я записал нотами каркас мелодии. Но лишь два года после того случая я узнал, что инструмент, который звучал в моем полусне, был гавайской гитарой.

Сейчас голод и боль сделали меня таким слабым, что я почти не мог передвигаться. Но главной была не физическая слабость, а слабость желаний. Что бы со мною не происходило, мне было все равно. Я ничего не делал, я лишь сидел у стены или лежал на клетчатом диванчике, который мне принесли, и тупо следил за образами, которые сами собой всплывали из глубин мозга.

Эти образы были трех сортов: образы памяти, образы воображения и образы еще чего-то, казавшегося очень реальным. Я увидел картинку: на земле лежит лист железа; я поднимаю его, под ним оказываются муравьи и конфетная бумажка.

Обернувшись, я увидел колонну, сделанную из мутного стекла, сбоку колонна отсвечивала лиловым. Обойдя вокруг, я увидел маленькую фиолетовую лампочку, парящую в пространстве. Это был особый мир, реальность которого не зависела от моих желаний или представлений о реальности. Я протянул руку к лампочке и захотел, чтобы она изменила цвет. И сразу же оказался в своем темном подвале.

Без сомнения, я куда-то вошел, и этому помогла моя физическая слабость.