Тээт Каллас - Звенит, поет

— По-моему, эта штука была желтая, — возразил Сассияан.

— Насколько желтая, настолько же и красная, — вмешался Оскар.

— Интересно, что это за марка? Как ты думаешь, Яак?

Яак пожал плечами,

— А ты, Кааро, как думаешь? — спросил Сассияан.

— Я?.. — Не успев сообразить, я сказал: — Думаю… думаю, что; этот вертолет вообще не существует. Дайте-ка закурить!

Оскар раскатисто захохотал. Эне, сидевшая в сторонке, бросила на меня пытливый взгляд, но ничего не сказала.

Сассияан протянул мне «Шипку». Яак завел мотор, и автобус дернулся с места. Створки двери подтолкнули меня в спину.

…Раскрыв синеватый листок, я прочел, сморщив лоб:

«ЗНАЧИТ, ТАК-ТАК-ТАК? НУ, Я ТОЖЕ НЕ ОТСТУПЛЮСЬ. ФАНТОМАС».

Совершенно неожиданно для самого себя я ужасно рассердился. Даже стукнул кулаком по коленке.

— Что с тобой? — с любопытством спросила Фатьма.

— Да ничего, — ответил я смущенно, комкая бумажку. — Так просто… Не обращай внимания. И… ну… честное слово…

Фатьма подняла брови и всем телом повернулась к окну. Бросив комочек на пол, я наблюдал, как он секунд десять превращался в ничто.

11

Наигрывая марш «Старые друзья», сквозь ритмично аплодирующую толпу молодежи шел убийственно серьезный Сассияан.

Вместе с Сассияаном в автобус влез гражданин средних лет со шляпой в руке. Его лицо — мордочка ондатры — выражало интенсивную жажду деятельности и сокрушительную энергию.

— Добрый вечер, товарищи, guten… — произнес он, раскланиваясь во все стороны и описывая шляпой круги.

— Это мой старинный друг Константин Рохувальд, — представил гражданина Сассияан. — Он педагог.

— Товарищи, — с волнением воскликнул Константин Рохувальд, — если вы не имеете ничего против, хочу вам предложить переночевать в моем доме. Места у меня пропасть, как говорится. Я от всей души прошу, товарищи!

В распоряжении К. Рохувальда имелся двухэтажный дом, ухоженный двор с цветничками по углам и альпинарием, колодец с электрическим насосом (его, кажется, можно было качать и вручную) и аккуратный сарайчик с небольшим сеновалом наверху.

…Просторная комната на первый взгляд напоминала что-то очень знакомое — ну конечно, она была похожа на ателье художника, неряшливого, богемного маэстро.

Я украдкой осмотрел комнату. На стенах висело около дюжины карандашных рисунков и несколько этюдов маслом. Посреди комнаты стоял небрежно накрытый мольберт. Перед ним — складной стульчик с брезентовым сиденьем. Под широком окном располагался литографский станок. На задней стене в аккуратных рамках красовались гравюры на дереве и на линолеуме. Возле стены слева из-под толстого темно-красного двуспального одеяла выглядывала раскладушка. Под атласной тканью виднелся край отделанной кружевом простыни. Половину этой стены занимал высокий стеллаж, на котором размещались пузырьки с тушью, банки с гуашью, коробки с красками, карандаши, ножи, шабсели и шпатели, кисти, несколько книг и альбомов с репродукциями. Создавалось впечатление, что они были размещены в нарочитом художественном беспорядке.

Дощатый пол был некрашеный.

Выложив содержимое сумки в зеленоватый круг света, я сунул громыхающую жестяную коробочку под подушку. Закурил сигарету, забрался под толстое двуспальное одеяло. Раскладушка подо мной скрипнула.

Часы у меня на руке громко тикали. Сигарета была слишком туго набита.

В первый раз за этот необозримо долгий период времени, начавшийся в тот момент, когда мы с Августом, начальником летнего лагеря в Поркуни, подошли к подъехавшему автобусу, я был совсем один, наедине с самим собой.

На часах было четверть первого.

Я ждал.

Я, тридцатидвухлетний, более или менее неглупый человек, ждал, лежа с открытыми глазами, что девушка двадцати одного года придет ко мне на свидание.

Просто-напросто я был влюблен по уши.

И тут на лестнице послышались осторожные шаги.

За дверью они стихли.

Увидев, как ручка поворачивается книзу, я уже не сомневался.

Сердце мое билось очень громко и медленно. Я сел на кровати.

Вошел Рохувальд.

— А вы еще не спите, как говорится? — спросил он удивленно. — Или это я вас разбудил?

Я быстро юркнул под одеяло. Я был чертовски зол на Константина Рохувальда.

— Ничего, — сказал я вполголоса и протяжно зевнул. — Опять дождь пошел?

— Пустяки, — улыбнулся Рохувальд. — Он скоро перестанет.

Я зевнул еще более выразительно. Рохувальд стоял посреди комнаты, о чем-то размышляя. Его взгляд с нежностью скользил по стенам, по кошмарным карандашным рисункам. Я закрыл глаза.

— Ну, не буду вам мешать, — произнес наконец Рохувальд.

Услышав мое тихое сопение, он повторил: — Не буду вам мешать.

Он забрал кофейник, вздохнул и вышел, шаркая ногами.

Я вскочил и бросился к двери. Зажег омерзительный верхний свет, подошел к мольберту, сдернул с него покрывало и стал рассматривать почти законченную работу. Это была композиция. Сидящий белобрысый молодой рыбак, зеленая толстая книга, глобус, два карандаша — и медный кофейник. Очевидно, эту абсолютно несоединимую композицию инспирировало изучение художественных книг. В манере можно было заметить явное подражание Ренато Гуттузо. Но какое, боги!

Грызя ноготь большого пальца, я долго разглядывал этот шедевр беспомощности.

Ах, бедный доморощенный маэстро, — тут меня бес попутал.

Вытащив из-под подушки жестяную коробочку, я вынул из нее синеватый камешек, зажал его в правой руке, сосредоточился, потом энергично щелкнул пальцами, и в тот же миг полотно изменилось до неузнаваемости. Теперь на нем была великолепная картина в лиловых, мрачно-синих и серовато-коричневых тонах, которая сделала бы честь даже Сальвадору Дали. По мокрому лиловому шоссе трусил до натурализма реалистический племенной бык с кольцом в носу, а на спине быка беспомощно трясся самосвал, из щелей кузова которого сыпалось нечто похожее на крупную соль. Правую часть картины занимал сплющенный глобус, на котором восседал облаченный в старомодный коричневый костюм сам доморощенный маэстро. На его ондатровой мордочке было хитроватое выражение, в вытянутой руке он держал кофейник. Я прищурился — вроде бы чего-то не хватало. Ага, вот что здесь нужно. Внизу картины появились выведенные детским почерком слова: «Набросал это за одну ночь — natьrlich. Июнь 196… К. Рохувальд».

Я закрыл мольберт покрывалом и стал пристально смотреть на стену. Довольно быстро на пустом месте возник морской пейзаж и вместо одного карандашного рисунка — маленькое абстрактное произведение: несколько редких косых черточек желтого цвета на сером фоне.