Алекс Бор - Ах, прица-тройка, перестройка! (фрагмент)

- Грустный финал, - вздохнула Лена. - Нельзя его переделать?

- Не знаю. Я же сказал, что забросил эту повесть...

- А ты еще что-нибудь написал?

- Да, есть одна повесть. О девочке с другой планеты, которая жила на Земле, но никто не знал, что она инопланетянка. Она жила на Земле как наблюдатель. Я ее поселил в моем родном городе. Она живет на Земле, ходит в обычную школу и дружит с одним мальчиком - от его лица, кстати, и ведется повествование. Потом она улетает на свою планету, они расстаются... Но через некоторое время эта девочка снова возвращается на Землю, потому что нашей планете угрожает опасность - Землю хотят уничтожить, чтобы очистить пространство для колонизации. А соплеменники Гаэллы - так зовут эту девочку - не хотят ничем помочь Земле, потому что считают, что нельзя ни во что вмешиваться, можно только наблюдать. И Гаэлла в одиночку принимает бой с вражеской эскадрой и погибает...

- Опять? - воскликнула Лена. - Ты, я смотрю, ужасно кровожадный. Неужели тебе не жалко своих героев?

- Жалко, - признался я, - но что поделаешь?..

- Ты эту повесть посылал в "Вокруг света"?

- Нет, она же большая, а там требовались рассказы на пять страниц. У меня есть такие рассказы. Но там тоже главные герои погибают...

- Ты, однако, человеконенавистник, - полушутливо-полусерьезно сказала Лена. - Я уже начинаю тебя бояться...

- Не бойся, - ответил я тем же тоном, - реальных людей не убиваю. Пока не убиваю...

- Пока, - усмехнулась Лена. - А потом?

- Там видно будет, - ответил я.

- Ты определенно опасный субъект, - иронично проговорила Лена. - Нужно заявить в компетентные органы, чтобы разобрались и избавили человечество от потенциального маньяка...

Впереди показались огни "главного проспекта" деревни. Мы шли мимо старого заброшенного кладбища, казавшегося в темноте особенно зловещим. Чуть впереди виднелась полуразрушенная церковь.

За разговором мы и не заметили, как почти дошли.

- А ты о чем пишешь? - спросил я у Лены.

- Я пишу маленькие рассказы. С лирическим уклоном. Вот у меня есть рассказ "Руки ребенка". Всего две с половиной странички. Я его посылала на конкурс, и еще несколько... Но все мои рассказы вернули, а мне написали:

"очень наивно... непрофессионально... нужно больше работать над стилем...

много никому не нужной романтики". Ну, и тому подобная чушь.

- Мне ответили почти то же самое.

- Ну, вот видишь... Наверное, сидел один человек и всем рассылал дежурные отписки. По-моему, лучше никуда не соваться. Хороший рассказ не напечатают никогда. А ерундистику с руками оторвут.

- И то правда, - согласился я, вспоминая рассказы, напечатанные в журнале "Вокруг света". Возможно, во мне говорило уязвленное авторское самолюбие, однако ни один из опубликованных в журнале рассказов мне совсем не понравился. - А о чем твой рассказ "Руки ребенка"?

- Одна враждебно настроенная к Земле цивилизация решила уничтожить жизнь на нашей планете. Они решили заморозить Землю. Приготовили специальные установки и начали действовать. А в это время в кроватке спит пятилетний ребенок, и ему снится сон. Будто бы он куда-то летит и видит перед собой мяч, похожий на глобус. Он дотрагивается до мяча и чувствует, что тот очень холодный. Почти ледяной. Ему становится жалко мяча, он берет его в руки и отогревает его. Затем просыпается. И тут снова действие переносится к инопланетянам. Установки работают, но Земля не замораживается.

Инопланетяне ничего понять не могут, разбирают установки по замораживанию и улетают домой.

- Здорово! - восторженно сказал я.

- Вот видишь, - усмехнулась Лена, - а мне написали, что рассказ сырой, непродуманный и антинаучный. Это во-первых. А во вторых, слишком много лирики.

- Но это как раз и хорошо! - воскликнул я.

- Там, видимо, считают по-другому.

- Дураки они, - грубо заметил я.

- А если они по-своему правы? - спросила Лена.

- Да все они... сталинисты!

- А при чем здесь Сталин?

- Да при том! Ты что, газет не читаешь?

- Читаю. Иногда... Честно говоря, надоели эти разоблачения...

- То ли еще будет, - заметил я.

Окна деревянного дома, где мы жили, горели радостным приятным светом, внушая приятные мысли о скором покое. Откуда-то доносились аппетитные запахи - очевидно, Лукошкин снова решил продемонстрировать нам свои кулинарные способности. Лукошкин - это преподаватель филфака, наш непосредственный начальник, а по совместительству повар. Из соседнего клуба доносились бойкие песни - это веселилась деревенская молодежь. Из дверей дома вышел обнаженный по пояс Герка Михальский и пошел умываться.

- А что ты еще сейчас пишешь, кроме "Дневника"? - поинтересовался я у Лены.

- Я об этом никому не говорю, - тихо сказала Лена. - Но тебе, в порядке исключения, могу... Только ты никому, ладно?

- Ладно...

- Когда на меня находит вдохновение и есть свободная минута - я говорю сейчас вообще, а не конкретно об этой деревне, - я записываю все, что приходит мне в голову. Чаще всего это бывают стихи...

- Да ну! - я от удивления даже присвистнул. - Ты пишешь стихи?

- Пишу. Ну и что? - скромно пожала плечами Лена. - Кстати, в отличие от моих рассказов стихи уже публиковались. Правда, только в районной газете...

- Уже в районной? - опешил я. - Ну, ты, Ленка, даешь...

Я чувствовал, что начинаю восхищаться Леной Зверевой - этой невзрачной, некрасивой, совсем не похожей на романтика девушкой. Трудно было поверить, что она может писать стихи, которые уже публикуют в газетах. Лену уже можно назвать писательницей... А я? Я еще нигде не публиковался. Если не считать моей заметки об охране памятников архитектуры, которая как-то промелькнула в областной молодежной газете. За нее я получил свой первый законный гонорар аж в семь рублей! Но заметка все-таки именно промелькнула. Ее напечатали, кто-то прочитал - и все забыли. Словно ничего и не было... А стихи - категория более вечная, чем какая-то статья, пусть даже об охране исторических памятников. В стихах отражается душа самого автора. Только в стихах человек раскрывается во всей своей полноте...

- Ты мне дашь почитать свои стихи? - спросил я.

- Не знаю... Вообще-то я никому не даю своих стихов, пока их не напечатают. Но тебе могу дать в виде исключения... как собрату по несчастью, - Лена усмехнулась. - А ты потом мне дашь почитать свое.

Хорошо?

- Хорошо...

Мы разговаривали, стоя на крыльце. Из дверей вышли Таня Кедрина, Лена Корнилова и Сульфия Сафарова. У каждой в руках - полотенце, зубная щетка и коробка с мылом.

- О чем секретничаете? - спросила у меня Таня, останавливаясь рядом.

- Да так, знаешь ли, - развел я руками, - семейные дела...

- Вижу, что семейные, - ответила Таня. - Смотри у меня, изменник коварный!..