Иннокентий Сергеев - Персефона

Плетёные кресла. Было время, когда я мечтал научиться плести их, так они мне нравились. Но всё не было подходящего материала. От какой ерунды иногда зависит свершение наших идей... даже смешно. - Тебе всю жизнь смешно. - Я что-то сказал? - Ты сказал, что тебе смешно. - Что я вижу! Пыхтящий кенгуру завидел нас и приближается тяжёлыми прыжками по ворсистому покрытию искусственной травы, и его сумка, набитая монетами, сладко звякает в такт его телодвижениям. - Бедный Карл, слышал бы он тебя сейчас! Но он и впрямь похож на кенгуру, и она смеётся, пряча смех за бокалом гранатового сока, - Фу, ну и жара! Пива. И похолоднее. - Тебе бы полагалось пить коктейль из пяти рек. - Привет. - Привет, Карл. - Выпьешь со мной пива? Лиза, тебя режиссёр ищет, с ног сбился. - Пока. - Пока, Лиз. Не забывай, что ты царица! Выпью. Ты тоже паришься здесь? - Должен же я видеть, на что эти мумрики тратят мои деньги. - А я слышал о твоей смерти. - Я тоже слышал. - Ха! Заботы власти не отбили у тебя чувства юмора. - Только оно меня и спасает. А ты всё рассказываешь о своём спасении? - Спасении? Называть человека спасённым, пока он ещё подвержен опасностям, преждевременно... - У тебя нездоровый вид. - Ты наблюдателен. - Я слышал об этой истории со сценарием. Я, наверное, ужасный подлец, что сам не взялся снимать. - Не лицемерь, Карл. И потом, ты бы прогорел. - Так ты на меня не в обиде? - В обиде? О господи! Придумаешь же. Кстати, я что-то много стал думать над этим, ты женился на Лизе, потому что увидел в ней звезду, или сделал её звездой, потому что женился на ней? - Я сразу увидел, на что она способна, и как оказалось впоследствии, не ошибся. - Браво. - Между прочим, ты помнишь Тролля? Я тебе показывал его как-то. - Это который с катарактой, а жена с мопсом? - Он самый. Умер недавно. - И завещал похоронить свои деньги с собой? - Нет. Но, может, так бы оно и лучше было. При жизни его обирали любовницы, а теперь из-за его денег судятся жёны. - А от чего он умер? - Наверное, в очередной раз поговорил со своими чадами и не выдержал. Он ведь ничего не давал им, даже запретил впускать их к себе в дом. - А они всё пытались вытянуть из него денежки. - Да, звонили ему, даже угрожали. - За что же он так измывался над ними? - Кажется, они не поладили с его последней женой. - А сколько у него было детей? - Два сына. От первого брака. - Представляю, каково им было иметь такого папашу и не иметь ничего. О муки Тантала. Его ведь уже как-то раз довели до инфаркта? - Да, он всякий раз находил таких любовниц, что не приведи господь. - Они, наверное, его и доконали. Уж они-то понимали, что никто не вечен. - Может быть, и так. - Ты хочешь, чтобы я написал музыку к твоему фильму? - Да, я настоял на этом. - Хорошо, будет тебе музыка. Ничего, если она не будет незаметной? - Ты никогда бы не согласился быть незаметным. - Я стараюсь, но у меня не всегда получается. - Хотя, может быть, лучше, если бы ты отдохнул... - Ночлежка мало похожа на санаторий, ты не находишь? - Ну что ты, неужели ты думаешь, что я допустил бы такое! - С чего ты решил, что я стал бы тебя извещать? - Нет, ты всё-таки несносно гордый. - Нужно гордо нести знамя сестёр-покровительниц. - А кто покровительствует мне? - Не знаю. Может быть, Плутос? Но до тебя ему самому далеко. Ты, кажется, сам правишь свой бал. И над тобой только правила игры. - Какой игры? - Азартной. - Нет, правда? - Занимайся своей метафизикой и не пытайся разобраться в самом себе, а то невзначай разрушишь собственное же царство. Знаешь ведь, как опасно царю идти за советом к Парнасу. Укради себе треножник, чего проще? Что бы ты ни делал, всегда можно найти себе оправдание, ведь правда? И если ты назовёшь это мудростью, разве кто-нибудь осмелится с тобой спорить? - Может, пойдёшь со мной? - Нет, я лучше посижу ещё немного здесь. - Ну тогда ладно. Встретимся ещё. - Встретимся. - И всё-таки ты плохо выглядишь.

Музыка! Что я могу сказать о тебе, какой гимн сложить, когда ты сама величайший из всех гимнов? Я стою на коленях и плачу, где мой голос? Слова как бисер рассыпались по Млечному Пути, кто соберёт их? Да и какой покров достоин твоего божественного тела?! Нужно умереть, чтобы воскреснуть для тебя, нужно забыть обо всём, чтобы на миг всё вспомнить и задохнуться от счастья, захлебнуться эфиром и плакать, и рыдать, и петь, петь! Я не вижу своих пальцев на клавишах, они слились с ними, и, белое на чёрном, отражается моё лицо, но я не вижу уже и его. Милая, сказочная, милая, милая! Все царства - прах у ног твоих, отряхни его, чистота - путь твой, зеркало твоё, я сбрасываю тяжесть, я становлюсь легче, легче, я отрываюсь от земли, и сердце моё не выдерживает и вспыхивает лампадой, звездою, что встаёт над древней столицей. Кто увидит её? Лишь пастухи, греющиеся у ночных костров своих. И соберут они дары свои и устремятся к чистейшему из всех детей, твоему ребёнку, Музыка! И сложат их у ног твоих на прах униженных империй, прими их дары и пой, пой, пой! Стихи - крылья царицы небес - птицы, но вырывается птица из самого воздуха, и выше, выше устремляется, и нет уже слов, и только вздох, последний вздох, и нет и его, и только свет, горячий, обжигающий сгусток света, и море света, и океан света, и нет его прозрачнее. Музыка! Я иду по тёмным в ночи камням, гладким, отсвечивающим неверным сиянием фонарей, и я слышу трубы и скрипки, я слышу орган и флейту, я слышу гитары и чувствую в груди своей бег клавиш, и я не остановлю его, нет! Я стану им, и быстрее, быстрее взметну его мелодией, и ритм подхватит меня, и я стану ночью и вырвусь из ночи, и я стану желанием и вырвусь из желания, и коснусь языком светлых капель упоения на губах твоих. Ты моё волнение, я славлю волнение, ты покой мой, я славлю этот покой! Я расту, расту, я исчезаю в бесконечном мире, или это мир, мерцая, исчезает, тает во мне? Я слышу канон - голос, другой, третий, полтакта, такт, чьи это голоса? Чей это хор? Это ангелы поют? Ангелы не могут петь так, это звук чище самого звука, это звук с чистотою беззвучия! Боль, радость, печаль, слёзы! Тепло, ласка, любовь, слёзы! Память моя, душа моя, сердце, я ничего не вижу уже, вы не принадлежите мне больше, летите, летите, плачьте в этом просторе, плывите на волне белоснежного потока гармонии! Цвета, слитые воедино, голоса, ставшие хором, жизнь, ставшая мгновением! Нет времени, нет ничего уже, ничего, ничего, я умираю. Я бессмертен!..

- Что с тобой? - Что?.. - Что с тобой? Что случилось? - Лиза? Это ты? - Слава богу, а то я уже испугалась. Боже! Сколько окурков. Ты же совсем не бережёшь себя. - Лиза... Это ты... - Так нельзя, ты же убьёшь себя! - Я бессмертен... - Ты, конечно, не спал всю ночь. Нельзя же так работать! - Разве объяснение в любви - работа? - Что с тобой?! - Ничего, ерунда, сердце что-то схватило. - Не удивительно. Посмотри на себя в зеркало, у тебя же глаза красные как у... - Как у кролика-альбиноса? - Шути, шути, будет не до шуток. - Кажется, я что-то написал за ночь? - Да, я собрала твои ноты. Они валялись на полу, а ты сидел среди них и скалился как идиот, еле вывела тебя из эйфории. - Нет, Лиза. Боюсь, что не будет им музыки для фильма. Это, может быть, оратория, но вряд ли это сгодится для какой-то там заставки. Я не могу писать музыку, какая им нужна. А то, что я пишу, им, наверное, не нужно. - Поднимайся. Поднимайся же! Пойдём, выпьешь горячего кофе. - Да, пожалуй. Только покрепче. - Будет тебе покрепче. - Я люблю тебя, Лиза. - Это я знаю. - Понимаешь, я не могу вовремя остановиться. У меня никогда не получалось. Я зову к себе муз, и они испепеляют мою постель, и, обгорелый, я беспомощно ползаю по полу. - А просто немножко пофлиртовать с ними ты не можешь? - Не умею я флиртовать с музыкой. - Ещё несколько таких ночей, и мне придётся устраивать похороны. - Скажи только Карлу, пусть устроит попышнее. И пусть не жмётся. - Боюсь, ему придётся тогда раскошелиться не на одни похороны. - А на чьи ещё? - На мои. - Ты не можешь умереть. Всякий раз ты умираешь, чтобы воскреснуть. Боги бессмертны, неужели ты и этого не знаешь?