Светлана Дильдина - Созвездие Чаши

За стенкой был Нат. Альхели не видел его, да и видеть особенно не желал.

А там, внизу, Чаша… При мысли о ней сосет где-то в желудке, и холодеют конечности.

Санитар принес еду на белом пластиковом подносе. Каша… на вкус ничего, но противная, скользкая. Там, в бытность свою Сверчком, какую только дрянь не жрал… ну, совсем-то дряни не касался, все же брезгливым был. Но по сравнению с этим… тут ведь все витаминизировано, блин, полезно для здоровья. А есть не хочется.

Хоть бы Ната увидеть, подумал.

— Не подскажете ли, как там себя чувствует мой товарищ? — предельно вежливо осведомился Альхели.

— Чувствует, — лаконично ответил санитар, и ушел, оставив Альхели наедине с кашей.

Тот откинулся на подушку, прикусил кончик ногтя.

А внизу сейчас получили еду, наверное, и часть сидит и жует, собравшись кружком, а кто-то сказал — отвалите от меня с вашей едой, и занимается своими делами, будто и впрямь есть дела неотложные. А Хезе — треплется наверняка, он даже когда жует, треплется. Вот ведь язык, помело… Их бы с Гамалем сложить и поделить пополам.

   Тоскливо. Солнечный зайчик не скачет — ползает по стене… Жалюзи твердые, не шелохнутся. И все белое, белое… неживой цвет. И синее — там, внизу — неживой. Тут все будто роботы — словно все самое яркое и неправильное вобрала в себя Чаша…

   Три дня прошли, на четвертый зашел санитар:

   — Пошли.

   — Как, меня уже вылечили? — делано-обиженно изумился Альхели.

   — Нет, еще пара процедур осталась. — Он очень сердито взглянул: — А потом тебя ждет теплый прием внизу… даже не представляешь, насколько теплый.

   — Ну отчего же. — Сверчок потянулся. — У меня богатое воображение, мне это сказали, отбирая сюда. Ну, двинулись.

   По дороге никого особо не встретили. Альхели заметил несколько дверей, одна из них была приоткрыта и вела в коридор. Мальчишка собрался было нырнуть в нее, но «горилла» не вовремя обернулась.

   Пришли.

   Процедурный — обыкновенный; приборы какие-то, стерильная чистота, не то что в дешевых больницах. Обыкновенный, ничего себе — привык…

   Стянуть больничную распашонку, плюхнуться на обтянутую белой тканью лежанку, ощутить сначала прохладу, потом тепло этой ткани…

   Женщина в светло-желтом халате навела на затянувшуюся рану металлический конус, нажала на кнопку. Из конуса полился мягкий согревающий свет. Стало щекотно.

   Альхели не выдержал, зашевелился, улыбаясь.

   — Не делай так больше.

   — А? — удивленно вскинул глаза на женщину, потом сообразил — она говорила о ране, а не о том, что он вертится.

   — Почему же? — улыбнулся шире.

   — Тебе и без того хватит острых впечатлений.

   — А если не хватит?

   — Хватит. Хороший ты мальчишка, — она отвернулась. В голосе врача было нечто… человеческое, не служебное.

   — Хороший, так заберите меня отсюда, — крайне вежливым и немного наивным тоном сказал Сверчок.

   — Не могу. Моей кредитки плюс имущества целиком не хватит и на половину тебя.

   — Опа. Что же я так дорого стою? Неужто из-за того, что прошел несколько тестов? А раньше никому вроде не нужен был.

   — Не из-за тестов. Из-за этого, — она положила пальцы на коричневые буквы. — Весьма дорогая операция, мальчик. И никто не станет выбрасывать деньги на ветер.

   — По-моему, у нас запрещена торговля людьми, — язвительно буркнул он.

   Та лишь вздохнула.

   Когда Сверчок попрощался с ней — вежливо, но не чрезмерно — паясничать не хотелось; она ответила быстро и скупо.

   Зашагали обратно.

   На сей раз ему повезло — «гориллу» отвлек какой-то высокий «аист» — тип с тощей шеей и длинным красным носом. Альхели со всех ног кинулся дальше по коридору, нырнул в ту самую дверь — с облегчением увидел, что дверь запирается. Повернул ручку; завертел головой, пытаясь сообразить, что и как.

   Коридор был коротким, в конце переходил в комнату с широкими окнами. И — приятно, но не ко времени — кадки с какими-то кустистыми пальмами… Стоят себе, зеленые и довольные — пальмы то есть, не кадки. А за ними — небо… прочной слюдой отделенное от мальчишки. Он подбежал к окну, хотел выбить стекло — но сообразил, что стекла в подобных заведениях, как и в богатых домах — дорогие, их так просто не разобьешь.

   — Мммать…

   Дергал за все ручки подряд — одна поддалась, когда дверь уже выламывали.

   Альхели выбрался на козырек — внизу расстилался пустой двор, покрытый серыми бетонными плитами. Съехав вниз по опорному столбу, побежал вдоль стены. И вдруг остановился, едва не завыл. Знак… если и впрямь так дорого стоит… и даже в Чашу заставил спуститься… кретин! Его же найти — раз плюнуть!

   — Чееерт… — простонал шепотом. Но знак пока не горел. Не хватились, наверное… А может, он и гореть не должен — здесь, не над Чашей. Просто найдут, как по маячку. Если Сверчок до такого додумался, остальные вряд ли глупее.

   Несколько пустых машин недалеко от карниза — жуки доисторические, блестящие, выползли и греются на солнышке. Вон та, крайняя, едва не подмигивает синей не включенной фарой… значок на решетке радиатора — колибри в круге. Ничего себе марочка…

   И Сверчок был уверен — здесь машины не запирают. Попробовать можно. Водитель из него… хреновый, что ни говори. И к таким моделям кто бы его подпустил… Но он все же открыл дверцу, юркнул на сиденье.

   Когда несколько минут спустя сотрудники и охрана подбежали к стоянке, Альхели вылез из машины. Прищурился от яркого света, отдувая от лица льняные волосы — ветер…

   — Что, не умеешь? — спросил один из охранников.

   — Ну почему же. Непривычно, и все-таки разобраться можно.

   — Пошли, — кивнул в сторону дома один. — Бегаешь — значит, здоров.

   Молча кивнул в ответ и пошел следом, чувствуя на себе взгляды. Вот ведь придурок. Лучше не раскрывать рот — там, внизу, засмеют, если узнают: пока разбирался с кнопками, перед глазами стояла Риша. Жалко ее. Жалко… бросать.

   Сверчку доводилось ездить в закрытых лифтах — когда кабина вздрагивала и срывалась с места, либо проваливаясь вниз, либо уходя вверх, на краткий миг становилось страшно. Кто знает, что происходит снаружи? Вдруг кабина-коробка пробьет крышу и унесется куда-нибудь в черноту? Или — вниз, к сердцу планеты, где плещется лава… или попросту будет лететь себе и лететь — вечно, так и не растворив дверцы?

   Что-то подобное испытал, когда его в Чашу спускали — хоть платформа открытой была.

— Явился? — Мирах сидел на выступе и покачивал ногой. Хмуро так смотрел, не-по хорошему.