Роман Суржиков - Без помощи вашей

Движения ограничены. Сядешь – голова кружится, к горлу подкатывает тошнота. Встать и вовсе невозможно: дыхание сбивается, мир начинает вертеться, земля куда-то выпадает из-под ног, вмиг ты оказываешься на четвереньках. Впрочем, двигаться почти нет необходимости. Пища под рукой: развязанный мешок стоит справа от лежанки. Эрвину не стоит труда дотянуться, взять лепешку или кусок сыра. Кружка стоит под одной потолочной щелью, миска – под другой. Вода наполняет емкости: клап-клап-клап. Когда начинает вытекать через край, Эрвин переливает ее в бурдюк, про запас.

Ночью тревожно… Да чего уж там – страшно. В двухста ярдах волки жрут то, что осталось от Эрвинова отряда. Порою кажется, он слышет, как они воют… хотя это – плод фантазии. Они не воют, конечно. С чего бы им выть? Методично работают челюстями, хрустят, обгладывая кости, порыкивают друг на друга.

Впрочем, есть то, что легко отвлекает Эрвина от страхов – повязка. Немногие медицинские знания, что хранятся в его памяти, гласят: о ране нужно заботиться. Смазывать снадобьем, оставлять на некоторое время открытой, потом накладывать новую повязку. Скверная процедура – весьма неудобная и болезненная. Нужны обе руки, чтобы проделать это, а любое движение левой рукой отзывается яростной вспышкой в груди. Боль резко усиливается, когда Эрвин отрывает тряпицу, пропитанную кровью, смывает водой сукровицу, лекарской кистью наносит на рану мазь. Он чередует снадобья. В запасах у покойного Фильдена их имелось четыре. Не зная, какое снадобье окажется действенным, Эрвин использует поочередно все. Одно из них – желтое и маслянистое, с запахом апельсина – причиняет особенно острое жжение. Наверное, это снадобье – самое полезное.

После процедуры он вытягивает левую руку и долго лежит на спине, наслаждаясь тем, как боль постепенно утихает. Приходит чувство покоя и даже – гордость. Он способен о себе позаботиться! Это не так уж и сложно, что бы ни говорили об этом лекари. Несколько раз в день перетерпеть боль и неудобство, заставить себя пройтись кистью по открытой ране – вот и все. Дальше – лежать и отдыхать, погружаться в дрему, пока тело восстанавливается.

Жжение от мази угасает, возникает радостное, почти эйфорическое чувство. До восторга приятно, когда ничто не болит!

Эрвин прикладывает к ране новую тряпицу, прижимает ремнем. Улыбаясь, закрывает глаза.

– Любезный Уильям, вы сегодня веселы, как череп висельника. Не поделитесь ли причиной?

– Отстань, Ориджин. Пей свое пойло и делай ход.

– С превеликим удовольствием, – Эрвин с улыбкой передвигает две фишки-подковы.

Генерал Уильям Дейви, сидящий по ту сторону поля, – широкий, грубый и хриплоголосый мужик, иначе не скажешь. Манеры? Он наделен ими в той же мере, как вепрь из лесов Нортвуда. Контраст внешности и содержания притягивает Эрвина к Уильяму. Этот угрюмый лесной зверь, на самом деле, первородный рыцарь, опытнейший военачальник и один из лучших стратегов Империи. Полгода назад владыка Адриан доверил генералу командование половиной имперских искровых полков.

– Ты – хитрый черт, знаешь это? – говорит Уильям, глядя на поле. Щедро прикладывается к кубку, вытирает усы тыльной стороной ладони. – Северянину позорно быть таким хитрым. Все равно как собаке – мяакуть.

– Потому я и не на Севере, – ухмыляется Эрвин.

Сир Уильям зовет его на «ты», и Эрвину это, как ни странно, по душе. В грубой фамильярности генерала есть нечто весьма дружеское.

– Как тебе понравится такое, северный пройдоха?

Дейви делает ответный ход – весьма удачный. Эрвин вынужден начать отступление.

– От души надеялся, Уильям, что вы проглядите этот ход.

– Не дождешься, Ориджин. Я насквозь вижу все твои штучки, запомни это.

– Прямо таки насквозь!

– Ага, – сир Уильям тычет пальцем в лоб Эрвину: сначала слева, потом справа. – Здесь у тебя девицы, тут – дворцовые интриги. А там сзади, ближе к затылку, запас ходов для стратем. Только для него совсем уж мало места осталось. Выкинь из головы дюжину-другую пассий – тогда сможешь меня обыграть.

Эрвин от души хохочет. Уильям – единственный на свете, кто может вот так шутить с ним.

– Тьма вас сожри, генерал! Вы и вправду видите меня насквозь. А я вас – нет.

– Еще чего не хватало.

Эрвин уводит последнего рыцаря и занимает оборону. Сир Уильям хмуро хлебает из кубка.

– Вы как раз собирались мне сказать, – говорит Эрвин, – какая дрянь омрачает ваше настроение.

– Ты меня знаешь три года, Ориджин. Я что, люблю петь и смеяться?

– Если попытаться подойти к вам, то упрешься в стену из угрюмости. Обычно она два ярда высотою, а сегодня – все четыре. Что случилось?

– Заговариваешь зубы? Надеешься, это тебя спасет?

Генерал стремительно развивает наступление: мечи напрямую, всадники в обход.

– Двойной обманный маневр? Я должен поверить, что атака по флангу – ложная? Красиво!.. – Эрвин саркастично подмигивает сопернику. – Прямо как на вчерашнем параде. Два полка прошагали праздничным маршем: броня сверкает, земля дрожит, стекла вылетают из окон – прелесть! Прежде во главе парадов гарцевал Серебряный Лис, но вчера, по какому-то недоразумению, видимо, его величество отдал управление вам. Какая ошибка! Облако хмурого настроения летело за вами, затмевая весь блеск… Дети и мещаночки ударялись в слезы, не в силах сдержать печаль…

– Пропади во тьму, Ориджин, – бурчит сир Уильям. – И атака по флангу – действительно обманка. Я пробиваю центр. Твоя искра под ударом.

– Какая неприятность… Придется хитрить, с вами иначе нельзя… – Эрвин двигает несколько фишек. – Владыка Адриан – проницательный человек, сир Уильям. Вы не сможете долго скрывать свое мнение о его войске.

Генерал бросает острый взгляд исподлобья.

– Я ничего такого не говорил, Ориджин.

– И не нужно. Полгода назад вы получили шесть искровых полков и с каждым месяцем становитесь все мрачнее. В чем дело? Эти солдаты хоть чего-нибудь стоят?

– Искровая пехота Короны – лучшая на свете.

– А мой лорд-отец говорит, что пехота Ориджинов – лучшая в мире. Вы оба – люди чести. Не может же кто-то из вас лгать!

Сир Уильям усмехается и сбивает одну за другой две подковы северян.

– Хочешь мое мнение? Вот что я думаю, Ориджин. Искровики насадят ваших кайров на копья, поджарят, как поросят на вертеле, и сожрут, а греями закусят вместо лука.

– Весьма недвусмысленно, сир Уильям.

Ответным ударом Эрвин отсекает авангард генеральского войска. Уильям Дейви хмурит брови.

– Да, милорд, сожрут и закусят. Ни косточки не оставят. Ни за что вам не победить нас: ни на маневрах, ни на параде, ни на дворцовом построении! Мы – непревзойденные мастера этих дел.

Эрвин склоняет голову с лукавым любопытством:

– Простите меня, сир Уильям, за такой странный вопрос: что если вдруг – мало ли, как жизнь сложится, – искровикам доведется встретить врага на поле боя?..

– Никогда не говори таких слов, Ориджин, – генерал назидательно вздымает палец, – никогда, ясно? Битва в полях – это ересь. Имперская пехота не занимается такой чушью. Вы, индюки-феодалы, всегда готовы грызть друг другу глотки. Если Короне требуется извести одного индюка, ей достаточно натравить другого. Никогда не приходится марать свои руки… то бишь, копья.

– Политика, политика… Династия преуспела в этом. И все же вернемся к вопросу: отчего вы угрюмы, сир Уильям?

– Вчера я ехал во главе парада, Ориджин. В задницу моей кобыле дышали четыре тысячи солдат. Сверкали во всем блеске, как ты выразился. Так вот, из этих четырех тысяч от силы две сотни когда-то бывали в настоящем бою. Знаешь, меня немного тревожит этот факт.

– Понимаю, – без тени сарказма кивает Эрвин и поднимает кубок. – Выпьем же за славное войско, созданное для парадов! …Кстати, если ничего не придумаете, через два хода вы проиграли.

– Вот же северный черт!

В землянке сыро, темно, пахнет плесенью, как в заброшенном погребе. Вход закрыт деревянным щитом, волк вряд ли сможет отодвинуть его и войти. Это хорошая новость. В щите прорезано квадратное окошко – единственное отверстие, впускающее в землянку свет. Днем света мало из-за облаков, ночью – и вовсе нет. Черная тьма сменяется серой тьмой. Можно считать сутки – было бы желание.

Лекарь сказал бы: перевязки нужно делать дважды в день – утром и вечером. Лекари любят привязываться к утрам и вечерам, Эрвин хорошо это знает со времен простуженного детства. Но утро и вечер потерялись из-за сумрака. Эрвин просыпается под звук воды: она журчит, когда дождь, и сочится капельками, когда дождя нет: клап-клап-клап. Он делает себе очередную перевязку. Свет почти и не нужен, кисточку и ветошь легко найти на ощупь, мази – различить по запаху. Рана на ощупь – такая же, как и была: огненно болезненная и скользкая от сукровицы. Кажется, края слегка припухли. Приходится раздвигать их пальцами, чтобы проникнуть кистью внутрь.