Андрей Чертков - Миры Стругацких: Время учеников, XXI век. Важнейшее из искусств

— Значит, ты, Молчун, перекладываешь тяжесть решения на слабые женские плечи? — не полезла за словом в карман Лава.

Она меня уже не боялась, как боялись прочие женщины после моего возвращения, страшного убийства мертвяка страшной штукой и после страшных слов моих тогда и сейчас.

— Значит, перекладываю, — подтвердил я. — Тем более выяснилось, что плечики ваши помощней наших могут стать… Закон Флоры: можно брать только то, что тебе дают, хотеть можно только то, что тебе хотят дать… А разговор идет о ваших жизнях сейчас и в будущем. Здесь мы не имеем права решать за вас.

— И ты ждешь, что мы сейчас это решим? — уточнила Лава.

— Да, я этого жду, — кивнул я.

— За всех я решить не могу, а за себя… — начала Лава. — Сейчас… Одну минуту…

И сорвалась с места, замелькав босыми пятками. По деревне молодежь ходила босиком большей частью, так свободнее, а лапти надевали только в лес да на поле, где всякая гадость могла и цапнуть, и залезть. Не трудно было догадаться, что понеслась она к своему дому. Непонятно — зачем?

Толпа внимательно и, как ни странно, молча смотрела ей вслед и ожидала продолжения. Я следил за лицами женщин. Они поголовно стали значительными, не замотанными бесконечными заботами, а вдруг заглянувшими в себя и обнаружившими там нежданное сокровище, которое светилось потихоньку — у кого загадочной улыбкой, у кого блеском глаз. Но спины распрямились, плечи развернулись, и сила почувствовалась. Да не трицепсов и бицепсов сила, а духа.

Если честно, то я не брался прогнозировать их решения. И сам за них выбрать не мог, потому что я — это я, а они — совсем другое дело и другие существа.

Лава возникла через минуту примерно, как и обещала. На ней ярко светилось свадебное платье Навы, от которого у меня опять на миг потемнело в глазах. Зачем эта девочка меня мучит?!

Она подбежала к отцу и встала между мной и им.

— Вот мой выбор, — сказала она, чуть запыхавшись.

— Не понял! — крикнул Старец.

— А тебе уже поздно понимать, — хихикнула девчонка. — Лес создал меня женщиной, и я не предам его. Я еще не знаю, что это такое. Но хочу узнать, когда моя пора наступит и расцветет для меня этот Цветок Женщины, — огладила она ласково платье.

— Да я хоть сейчас! — завопил Кулак.

— В чужой горшок не суй свой роток — язык прищемит… — хмыкнула Лава.

Народ некоторое время молчал, разглядывая красавицу. Вчера было не совсем то, вчера было страшно, а сегодня можно и рассмотреть спокойно.

Потом к Лаве присоединились еще две девчушки — рыженькая и темненькая, не совсем пацанки, женщины юные, и встали рядом.

— А нам ты такие цветки вырастишь, Молчун? — спросила рыженькая.

— С удовольствием, если вам нужно будет, — пообещал я, неожиданно для себя став законодателем моды.

— Мне уж на цветок этот поздно зариться, — сказала взрослая женщина с мальчишкой на руках, а за подол ее держалась девчонка постарше, лет трех. — А эти цветочки, — показала она на детей, — я не брошу. Да и кедр мой сучковатый без меня пропадет — шишки некому сбивать будет… — И встала рядом с девушками.

Это мне сначала показалось, что все в деревне носят обтягивающие брючные костюмы, позже выяснилось, что местная мода была крайне разнообразна: и штаны — от шаровар до «второй кожи», и платья часто попадались. Впрочем, для леса — одно, для деревни — другое. Я это разнообразие моды и наблюдал, пока женщины переходили из общей толпы в кучку определившихся с выбором. Не очень быстро это происходило, буквально физически чувствовалось, что женщины не стадное чувство проявляют, а крепко думают. При этом видно было, как быстро шевелятся их губы, и неразборчивое жужжание доносилось. Женщины выбирали, в некоторых случаях очень трудно выбирали.

Последняя женщина, решившись, присоединилась к остальным женщинам, но сказала громко:

— Если обижать будут, ты уж, Молчун, не откажи, а проводи, как обещал, к Подругам Славным.

— Отведу, — твердо пообещал я. — Как обещал… Но пусть все знают: кто женщину обидит, со мной дело иметь будет… Я не угрожаю, а предупреждаю. Женщины для нас слишком дорогое достояние, чтобы не беречь их и не лелеять, а уж обижать и вовсе последнее дело, мужчины недостойное… Ну а сразу Одержание пройти, похоже, ни у кого желания нет? — усмехнулся я очевидному.

Все молчали.

— А я пойду и пройду, — выступил вдруг вперед Старец. — Вам ни к чему, а я, может, старуху свою молодую встречу. Замолвит за меня словечко, глядишь, и Славной Подругой стану. Мне ж теперь все равно — что мужик, что баба, и так оно уже давно. Не любите вы меня тут, никому я не нужен… Я ж вижу… А ты, Молчун, меня можешь не провожать, я сам дорогу знаю, давно знаю… Только тебе говорить не хотел: Наву жалел. Но ты сам поперся, да не уберег. Не поминайте лихом, землячки…

И поковылял прочь.

— Стой, дедушка! — крикнула вслед Лава. — Ты приходи, я тебе всегда найду что поесть.

— Теперь с легким сердцем пойду, добрая девочка, дай лес тебе доброго мужа! — обернулся Старец. — Я решил, пока силы есть — пойду, хочу в последний раз старуху свою увидеть. Только узнаю ли молодую; как Молчун говорит, они ж молодые… Скоро все там будем, — хихикнул он, и тропинка сделала поворот, скрыв его от нас. Надо полагать, навсегда.

Колченог прохромал метра два вслед, но махнул рукой и остановился.

«Не мешай…» — подумал я.

— Ну, значит, все свой выбор сделали, — кивнул Староста. — Если мы не хотим с завязанными глазами идти в болото, то что нам дальше делать, Молчун?

— Эх, — вздохнул я. — Кто у нас в лесу родился — вы или я? Про себя я точно знаю, что не в лесу рожден. Я у вас должен спрашивать.

— А ты вроде знаешь, кто они, Хозяйки-то, и откуда вся эта напасть, — ответил Староста. — И разговаривал с ними…

— Не знаю, а догадываюсь, — уточнил я. — Но не важно, некоторые соображения есть… Чтобы выжить, надо научиться защищать себя. Это противоречит принципу «не мешать», но когда речь идет о сохранении жизни и рода, то принципы должны служить этому сохранению. Думаю, сначала надо научиться защищать себя от дурного уничтожения. А потом попытаться объяснить, что мы, собственно, никому и не мешаем. А еще лучше — убраться подальше от тех, кто считает, что мы мешаем.

— Ты хоть и не в лесу родился, как говоришь, — заметил Колченог, — а о дерево ударился хорошо — до сих пор по-человечески разговаривать не научился… Ни слова не понятно… Как учиться-то будем? Ты нам давай не все сразу, все сразу не поместится. А ты нам давай постепенно… Защищаться так защищаться — это нам понятно. Непонятно, как защищаться? Мы защищаемся-защищаемся, а женщин у нас все меньше и меньше. Да и мужики гибнут.