Евгений Войскунский - Формула невозможного

— Имей терпение. У меня голова на плечах, я в здравом уме. Искусственный дождь несет в себе частицы хлористого кальция. А ведь это и есть лекарство! Наблюдательный человек, как видишь, умеет извлечь пользу даже из неба. Если, конечно, он думает, а не бегает целыми днями по улицам босиком… Впрочем, зачем я это тебе говорю? — он ласково подмигнул мне. — Ты теперь взрослый и все понимаешь лучше старого дядя Фарруха…

Прошло уже несколько месяцев с того дня. Газету он мне не дал, так что я не знаю: говорил он серьезно или, как всегда, шутил. Спрашивать, вы понимаете, неудобно. Мне кажется, он был прав. По крайней мере наша пегая корова раньше покашливала, а теперь чувствует себя превосходно.

Я — тоже. Хотя, скажу по секрету, мечта осталась. Если старый провизор шутил, если ничего такого пока нет, я сам это сделаю: приготовлю из облака лекарство.

Эмин Махмудов

Феномен

Ей не было восемнадцати лет, когда она появилась у нас в редакции. Это была смуглая девушка среднего роста — самая обыкновенная.

Я хорошо помню, как она вошла и, окинув меня беглым взглядом, застенчиво спросила:

— Вы будете здесь секретарь?

— Да, я.

— Я прочла объявление в газете. Кажется, вам нужна машинистка?

Прежде, чем ответить, я оглядел ее. Новое, но старомодное платье. Короткие косы, небрежно заброшенные за спину. Опускает глаза, стараясь избежать моего взгляда. Словом, — типичная девушка из райцентра, недавно попавшая в большой город. Выйдет ли из нее редакционная машинистка быстрая, грамотная, понятливая?

Сознаюсь, первое впечатление было не в ее пользу.

— Вы работали раньше где-нибудь?

Она несмело ответила:

— Всего несколько месяцев… Я окончила курсы машинописи, работала в редакции… в нашей районной газете. Потом заболела, меня перевезли сюда. Здесь я теперь и живу, учусь в вечернем отделении университета, на биологическом…

Она разговорилась, и это мне понравилось, Я попросил заведующего отделом информации Мамедхана провести девушку для пробы в машинбюро и продиктовать ей пару страничек.

По правде говоря, я даже не опросил ее имени. Я был уверен, что Мамедхан, покачивая головой, объявит недовольным тоном: «Она даже расположения букв не знает. Пусть поступает куда угодно, лишь бы не к нам».

Но оказалось, что Наргиз, как ее звали, прекрасная машинистка. Она работала десятью пальцами, слепым способом, — не глядя на клавиши.

Вскоре эта внешне неприметная девушка стала полноправным членом редакционного коллектива и завоевала всеобщее уважение. В этом немалую роль играла ее замечательная память.

Иногда, не отрывая пальцев от клавиш, она говорила диктовавшему сотруднику:

— Четыре дня назад вы употребили эту же фразу в передовой статье. Лучше бы немного изменить.

Или, печатая письмо внештатного корреспондента, замечала:

— Такую же информацию мы публиковали на прошлой неделе за подписью «Зоркий». Об одном и том же писали двое.

Она никогда не ошибалась. У этой девушки из райцентра была феноменальная память. Стоило прочесть при ней целую поэму, как она запоминала ее навсегда.

И ученье давалось ей легко. Когда Наргиз появилась у нас, она плохо говорила по-русски. А теперь она не боялась даже латыни. Честное слово, я видел сам, как она, в ожидании материала, читала в подлиннике «О природе вещей» Лукреция и улыбалась от удовольствия.

Она не вела конспектов и не делала выписок — при ее памяти в этом не было нужды.

Скажу прямо: нас, газетчиков, не удивишь хорошей памятью: специфика, сами понимаете. Но память этой девушки далеко выходила за рамки понимания.

И еще скажу: я не был бы газетчиком, если бы оставил это без внимания. Я решил во что бы то ни стало понять: что это, необыкновенная одаренность от природы или результат тренировки…

Я знал, что есть несколько видов памяти. Сильнейшая форма — двигательная или моторная память. Человек не может, например, разучиться плавать или ездить на велосипеде. Не может — и все.

Есть память эмоциональная, есть образная, сохраняющая звуковые, зрительные и тому подобные ощущения А главная форма памяти у людей словесно-логическая. Она и была особенно развита у Наргиз — об остальных формах я не мог судить.

Я достал книгу Занкова — «Проблема памяти в свете учения И. П. Павлова». Я расспрашивал стариков-бакинцев, помнивших, как в двадцатых годах наш земляк, математик Шишкин вызвал на соревнование знаменитого Араго, и на цирковой арене произошло невиданное и неповторенное до сих пор состязание — решение в уме биквадратных уравнений с подстановкой четырехзначных чисел. Но мне кажется, что если бы эта девушка из райцентра захотела популярности…

Но популярность ее не интересовала. А я не успел исследовать способности Наргиз: одно событие опередило меня.

Стояла поздняя осень. Я был дома — отдыхал перед вечерней сдачей в типографию. Свирепый бакинский норд-ост завывал во дворе, жалобно шумели обнаженные ветви деревьев. Слушая пение чайника на газовой плите, я задремал, но телефонный звонок заставил меня очнуться.

— Извините, пожалуйста, — сказал незнакомый мужской голос. — С вами говорит главврач «скорой помощи». У вас в редакции работает Азад Самедов?

— Да, да, — поспешно ответил я. — Это наш курьер. А что случилось?

— Не волнуйтесь, товарищ Рзаев, — продолжал врач. — Ваш курьер совершил настоящий подвиг. Он вынес двух детей из горящего дома. Ожоги у него легкие, через два дня он будет на работе. Но, — врач немного замялся, понимаете, у него сгорел пиджак.

— Пиджак? — мне показалось, что я ослышался, врач явно не договаривал чего — то. — Черт с ним, с пиджаком, скажите, что случилось с Азадом?

— Ничего опасного, товарищ Рзаев, я же сказал. Но он просит передать, что в кармане пиджака были какие-то газетные материалы.

— Как, как?

Вместо ответа — противные гудки отбоя. Врач, видимо, не хотел входить в детали.

Только что я завидовал геройству Азада, мысленно готовя заметку, — уж такие мы люди, газетчики. Но последнее сообщение затмило все. Ведь через час я должен быть в типографии, чтобы пропустить эти материалы.

Погибла целая полоса, простите, по-вашему — страница. А редактор — в отпуску. А я отвечаю за все. А газета не может запоздать, пусть хоть землетрясение…

Механически я набрал номер редакции. Я услышал знакомый голос Наргиз. Она сидит и учит какую-то гистологию. Больше никого нет — и не могло быть: уже восьмой час вечера.

Я рассказал ей все. В противоположность мне, она была совершенно спокойна — как будто ничего особенного не произошло.