Александр Мирер - Обсидиановый нож

…Они шли быстро в полуденной жаре. Лес молчал. Только слон вздыхал, тревожно попискивая, растопыривая уши. Володька сидел неподвижно, вцепившись двумя руками в попону.

Люди шли, едва поспевая за слоном — миновав полянки, он плавно, как классный автомобиль, набрал скорость. Девушка бежала легкой побежкой. Они шли длинной, бесконечно-прямой просекой. Далеко впереди сливались в темное пятно кобальтовая лента неба, пронзительная зелень солнечной стороны и черно-коричневая полоса тени. Было так жарко, что Колька старался не прикоснуться рукой к телу — вытекала струйка пота. Даже Тарас Бульба не выбегал на солнечную сторону — трусил слева по сухой канаве или прыгал на руках с ветви на ветвь, строя слону дружелюбные гримасы.

Колька чувствовал себя листом, гонимым ветром. Все прямо, прямо, справа солнце, а слева — тень, и куда их занесет? Вон бежит впереди, мелькает — маленькая судьба в зеленом мундирчике. Это еще ничего, с решением такого судьи ты бы примирился, Свисток…

Пеший охотник улыбнулся Кольке, на ходу оглядывая его любопытными глазами, без стеснения. Борода у него была короткая, еще клочковатая, нестриженная. Любопытные глаза — это все так, и чересчур вдумчивые — у всех здесь такие глаза — но… вот оно что! Охотник рассматривал пистолет. Первый человек посмотрел на технику не пренебрежительно. Остальные пренебрегают и боятся. Колька помнил, как охотница и Брахак рассматривали баросферу. Нет, не боятся. Другое у них отношение, но нехорошее, это уж факт.

Он перевел предохранитель, проверил, нажав на спуск, и протянул парню пистолет. Тот принял, стал рассматривать затвор, пластмассовые накладки на рукоятке. Его коричневые длинные ноги сами находили дорогу. Парень потрогал защелку, нажал, вытянул магазин. Осмотрел, вложил обратно — ловок! Вернул пистолет. Посмотрел на Кольку оценивающим взглядом. «Знаком с оружием, интересно? Вряд ли, ствол держал на себя, — думал Колька. — Жаль, нельзя бабахнуть для пробы. Где я читал, что слоны пугливы? Боятся мышей, нервные…» Лицо охотника было нервное, городское… Длинное слово «биоцивилизация» цвякало своими «ци-ци». Слоны в Бразилии не водятся. День прошел, завтра надо будет вернуться к баросфере… Пожжем поляну при старте, пожжем. Если успеем. Транспорт у них есть, и связь у них есть. Он пытался вообразить, как может действовать дерево-радиостанция, и бросил это дело. Голова от жары стала чугунной, ничего не придумывалось. Митогенетические лучи — волны Гурвича? Он не был уверен, что хорошо помнит про эти волны и все поля и волны на свете. Пот щипал глаза; дышать было нечем.

Охотник поглядывал с сочувствием, и, желая приободрить, спросил:

— Колия?

Колька не протестовал.

— Ахука, — сказал парень и достал из-за нагрудника свой амулет. Небесно-голубой жук.

— Хороший, — сказал Колька.

В этих навозниках или жужелицах был свой смысл. У Брахака и Джаванара они красные, у этого… Ахуки — голубой. У девчонки какой жук? Колька плохо запоминал цвета. Темно-синий, кажется…

Жарко. Душно. Три полосы сходятся впереди. Мотается слоновый хвост. Как там, на спине — не видно. Торчит Рафкина босая нога. Идет Ахука механически-бодрым шагом, весь мокрый, ноги блестят. Где-то далеко позади угадывается собачий лай, еще какие-то звуки, но все вязнет в раскаленном воздухе, как в топленом жире. Над головой небо белое от жары, и плавает кругами птица.

Какая угроза вынесла их в поход, под такую жару? Гигантские гориллы? Брахак рисовал вроде обезьян.

После часа пути устроили привал. Подбежала девушка, полезла на слона, как мальчишка на крышу. Володька доложил, что больной спит. Тарас Бульба с хрюканьем накидал кучу всякой еды, и слон первым протянул хобот и взял оранжевое яблоко, но есть не стал — загнул хобот на затылок, угостил погонщика.

Колька тоже не стал есть. Выпил три зеленые штучки кряду. Прилег. Стало малость получше. Все это было очень похоже на сон. В Новосибирске сейчас… Да-да, что-то сейчас и в Новосибирске. Сей-час. Сейчас прошли сутки. Под багровым небом, на коленях, подняв веснушчатое отекшее лицо, академик Большаков орет громыхающим басом: «Радж-тааммм, го-о-ониа-а, Колюня».

— Колюня, вставай, вставай. Дальше поедем на лошадях. Устал?

…Он влез на лошадь, покрытую толстой, мягкой зеленой попоной. Покорно пожал плечами, увидев, что попона эта — лист с прожилками, сухой и мягкий, как поролон. Похрапывали в такт четыре лошади, под ним с Володей и две под охотниками. Девушка покачивалась на шее слона — тонкий, прямой силуэт на фиолетовом небе.

Последующий путь был виден смутно и не отложился в памяти. Что-то гнало их вперед, и они гнали слона, гнали лошадей. Изредка останавливались, ополаскивались в ручье, слон из хобота поливал свою спину вместе с Рафаилом и девушкой. Они проезжали поперечные просеки, поляны, перешли вброд быструю мелкую реку. С последними лучами солнца стал слышен шум многих голосов, музыка. Закачались в сумерках зеленые стены. Колька помог снять Рафаила, затащить его и уложить, и сам рухнул и уснул.

Глава 7

Он проснулся от боли в холодных ногах. Помнилось, что ночью было свежо. Посмотрел на часы, завел их, послушал — тикают звонко, девять часов, как и вчера. Тик-так, тик-так, не стучите громко так… В той же позе спал Бурмистров, те же зеленые, слабо светящиеся стены. Напротив, на лежанке, огибающей хижину, лежали аккуратно свернутые вещи Ахуки — конечно, он тоже вчера пришел сюда.

Колька не стал будить Володю. Морщась от боли в икрах, принялся подробно исследовать жилище. Он все еще надеялся отыскать каркас, обрешетку, хоть что-нибудь рукотворное — тщетно. Установил, что стена состоит из трех слоев зелени: внутри мелкие, гладкие, светящиеся листья, затем войлокообразная серо-зеленая путанка, и снаружи, почти в метре от внутренней поверхности, нащупались крупные листья, чешуей.

Похоже было, что все три разновидности листьев сидят на общих стволах и ветках. Довольно неприятное открытие: внутренний войлочный слой был сплошным муравейником. Здоровенные крупные муравьи сновали, прятались от света, когда Колька раздвигал листья. И каждый раз напротив его рук оказывалась лупоглазая крапчатая лягушка — сидела на войлоке, растопырив пальцы с круглыми присосками… Почему-то муравьи не трогали лягушек. Симбиоз! Внизу, под основанием лежанки, проходил туннельчик. Стоило заглянуть в него, как с двух сторон выпрыгивали крысы, таращились на Колькины руки, а в самой глубине кто-то что-то грыз, похрюкивая… Наконец, Колька обнаружил муравьиный город под травяным ковром на полу; а на потолке — сотни, если не тысячи зеленых богомолов, а между ними еще лягушек, сине-зеленых, под цвет листьев. Вот так зоопарк! Сразу зачесалось все тело, будто по нему ползают насекомые. Он осмотрел себя, лежанку — нет, наружу муравьи не выползают… И тут обнаружились еще штучки: под колчаном Ахуки находилась подзорная труба, серьезное сооружение с трехдюймовым, по меньшей мере, объективом! Не решаясь без хозяина ворошить вещи, Колька разглядывал окуляр и объектив, присаживался на корточки. Стекла были отличной шлифовки, оправы — полированные, серебряные. Несомненно, работа не европейская…