Григорий Темкин - Двадцать шестой сезон

В прихожей квартиры, куда привел ее Феликс, было тихо, и Лена с негодованием было подумала, что Ваганыч всего-навсего ловкий предлог. Но тут Феликс открыл дверь в комнату, и она увидела, что в комнате сидят человек пятнадцать. "Обычная вечеринка", - решила она, но снова ошиблась. Здесь шел диспут - присутствующие увлеченно обсуждали английский романтизм девятнадцатого века. "Вы что, филологи?" - спросила Лена и очень удивилась, узнав, что единственным литературоведом в компании является сам хозяин, Ваганыч.

После диспута Феликс проводил Лену домой и, прощаясь, даже не спросил телефона.

Ее это задело, и она перешла в атаку по всем правилам классического романа: появилась у Ваганыча через несколько дней, но не одна, а с приятелем, познакомила его с Феликсом и начала отчаянно кокетничать с обоими. В первый вечер меж двух кавалеров, не подозревавших, что являются лишь разменными фигурами в гроссмейстерских руках, возник легкий холодок. На второй вечер холодок трансформировался в стойкую неприязнь, а при третьей встрече состоялась легкая ссора, где Лена приняла сторону Феликса. Обиженный приятель ушел, а Феликс в тот вечер впервые ее поцеловал. Спустя месяц Бурцен объяснился в любви. Лена поздравила себя с победой.

Теперь, выиграв сражение, оставалось лишь, как обычно, проанализировать ситуацию, отбросить эмоции и успокоиться. Но тут Лена поняла, что не хочет никаких рассуждении, никакой логики - она просто хочет любить, не задумываясь, сломя голову, любить этого сильного, умного мужчину и быть всегда с ним.

Они поженились. Удивив друзей и польстив Феликсу, Елена взяла фамилию мужа - акт весьма редкий, считавшийся архаичным. В один год они получили дипломы, Феликс - космоэколога, Елена - врача-психиатра, и сразу же улетели на стажировку на Грин-Трикстер.

Первые четыре были лучшими годами в их совместной жизни. Каждый день на малоизученной планете среди немного суровых, но неизменно доброжелательных колонистов был насыщен любимой работой. И главное, друг другом. Может, они и осели бы на Грин-Трикстере насовсем, но из-за особенностей климата пришлось вернуться на Землю, где обычно женщины рожали нормальных, здоровых ребятишек. Но у Елены оказалось неизлечимое бесплодие. Она сильно переживала, Феликс как мог ее успокаивал. Елена занялась наукой, заинтересовавшись всерьез психотерапией, углубилась в исследования.

Отдав свой мозг науке, Елена обратила все душевные порывы на Феликса, любовь к нему с каждым днем, с каждым месяцем разгоралась, требуя постоянно видеть и слышать мужа. Это подавляюще действовало на Феликса, угнетало его, но Елена ничего не могла с собой поделать. Она не испытывала уверенности и незыблемости построенного ею очага и, получив приглашение лететь в Тринадцатую гиперкосмическую вместе с мужем, была обрадована. Ей не хотелось отпускать Феликса одного. В этом крылась ее ошибка. Не стоило ей лететь, пусть бы Феликс отдохнул от нее. Но разве она его тяготила?

А потом, на форстанции, надо ли было набраться решимости не пустить Аниту и Феликса в тот последний маршрут? Не в ее ли власти было остановить роковой ход событий и не допустить такого страшного и необратимого финала? Но как? Не считая резких, но неопасных возмущений психофона планеты да собственных тяжких мыслей, повода возражать против их совместного маршрута не нашлось. И все-таки, если б она сказала "нет", Феликс и Анита не пошли бы... Пусть бы поняли, что она ревнует, пусть было бы стыдно, но они не пошли бы и остались живы.

Елена Бурцен вырвала из делегатского блокнота листок и быстро написала: "Гиперграмма. Мегера-1. Санкину. Феликс был для меня дороже жизни. Приезжайте. Я расскажу о нем. Елена Бурцен".

Жара еще стояла основательная, но в атмосфере планеты ощущались какие-то перемены. Синело небо, воздух делался все жиже, легче. И казалось, именно от этого воздуха редким, пережившим предыдущие сезоны животным и растениям хотелось прорвать оболочку плоти, уже устаревшей и отслужившей свое, и превратиться в нечто новое и совершенное. Как это сделать, они не знали, и потому просто существовали, отдавшись стихии природы. Только родник не переставал увеличиваться в размерах, размывать песчаные берега, заполняя котлован под розовато-голубым навесом мегерианского неба.

11

Вокруг котлована на сотни километров простиралась бурая пустыня, утыканная пересохшими пучками комочкообразных кустов. Весь этот далекий, чужой мир лежал под розовато-голубым навесом неба почти без движения, не проявляя никаких признаков жизни. И все же он жил. Жил напряженным ожиданием того, что должно было случиться. И тут в прозрачной безоблачной пустоте мотнулась, взорвалась белая молния, словно хлопнула крыльями гигантская птица. Еще, еще разрывы. Лавина молний вонзилась в пустыню. И та в ответ стихии как будто блаженно зашевелилась. Начался сезон пробуждения.

Сколько раз, готовясь к командировке, видел изображение планеты в видеозаписи и мысленно рисовал ее по отчетам экспедиций. И даже вчера, когда я вглядывался в обзорные экраны форстанции, все же никак не мог взять в толк, почему эту планету нарекли столь неприятным именем. Причем, я выяснял специально, планету единодушно окрестили Мегерой в Академии астрономии сразу после просмотра записи первого автономного телеблока, опущенного на поверхность планеты. Но уже после выхода из форстанции я с лихвой получил всю недостающую гамму ощущений.

Первый маршрут мы проделали на кэбе - станционном вездеходе. Он представляет собой прямоугольную платформу с четырьмя креслами и корпусом из прозрачного репелона.

Отъехав метров двести, мы остановились.

- Ну как тут с разумом, профессор? - поинтересовался я. Саади озабоченно возился с большим черным ящиком, который, как я понял, и был тем самым полевым психоиндикатором. Судя по недовольному бормотанию Абу-Фейсала, прибор отказывался производить задуманную профессором революцию в контактологии.

- Не ладится? - участливо спросил я.

- Не могу взять в толк, Алеша. Если верить показателям детектора, то все вокруг буквально бурлит от высшей нервной деятельности.

Я посмотрел на шкалу, где примитивный индикатор действительно отплясывал взволнованный танец в интервале "интеллекта", и расхохотался.

- Как понимать ваш смех? - обиделся Саади.

- Поздравляю, профессор. Ваш гениальный прибор, несомненно, исправен. И отлично действует.

- Но я не могу поверить...

- Тогда вы отказываетесь поверить в нашу с вами разумность!

Абу-Фейсал начал было возражать, но остановился на полуслове и тоже рассмеялся, поняв свою ошибку. Он забыл вынести пси-микрофоны наружу, а репелоновая кабина оказалась отличным экраном. Ее защитные стенки не только изолировали "детектор разума" от всех внешних пси-волн, но и блокировали внутренние. Пришлось опустить стенки и вынести датчики на внешнюю сторону. Индикатор сразу успокоился, замерев где-то чуть выше нуля. Зато забеспокоились мы с Саади.