Владимир Фильчаков - Торговец жизнью

- Знаете что, девушка? - Ступайте-ка на свое ложе. Я спать хочу. Вам завтра бездельничать, а мне гнуть спину, хлеб свой зарабатывать. Давайте, давайте.

Она обиженно засопела:

- Так что же, мне вам сразу отдаться, что ли?

- Через месяц отдадитесь, - сонно сказал я, отворачиваясь от нее. - А лучше через год.

Хорошо, подумал я. Не нужно изменять жене. Хотя какая это измена? Жены давно уж нет, а рядом лежит молодая и красивая девушка... эх!

Она снова прижалась ко мне. Ладно, механически подумал я. Может, девчонке и правда страшно. Так мы пролежали довольно долго, как вдруг ее рука легла мне на плечо, а затем с силой повернула меня. И я губами почувствовал ее губы... Целовалась она совершенно неумело, грубо, очевидно старалась выдать себя за главную.

- Нет, так дело не пойдет! - сказал я через минуту. - Зачем ты стараешься целовать меня? Ведь мужчина - я. Я должен тебя целовать, а ты отвечать.

- Ну вот, все не так, - обиженно прошептала она. - Пойду-ка я на свое ложе.

- Да, так я тебя теперь и отпущу, - я привлек ее к себе.

- Дорогой, мы уходим - произнес знакомый голос.

Я открыл глаза. На меня ласково смотрела... Лада. Она была одета в деловой брючный костюм, волосы коротко подстрижены. И еще она улыбалась. Я улыбнулся в ответ какими-то ватными губами, чувствуя, что опять что-то пошло не так.

- Что с тобой, дорогой? - озабоченно сказала Лада. - Голова болит?

Я не ответил, обвел взглядом спальню. На первый взгляд комната была совершенно незнакомая и очень большая. Но, приглядевшись, я узнал торшер, обои и светильник под потолком. Однако трехстворчатый шкаф антикварного вида мне был незнаком, прикроватные тумбочки тоже.

Я сел, протер глаза. Лада сказала:

- Все, я убегаю. Ты поцелуешь Лариску на прощание?

Я кивнул. Конечно поцелую, кто бы она ни была. Но я тут же вспомнил, что это моя дочь. В комнату впорхнуло небесное создание лет пяти в кружевном платьице, с бантами на голове и изумительными зелеными глазами, и защебетало:

- Папа как тебе хорошо, ты можешь спать дольше нас. Это только сегодня так, или навсегда? А я иду в садик. Там опять Валерка будет кусаться, а когда я расскажу об этом Наталье Антоновне, он назовет меня ябедой. А я ведь не ябеда, правда, папа?

Я с нежностью посмотрел на девочку, привлек к себе и поцеловал пахнущую цветами щеку.

- А у нас в живом уголке появился ежик, - продолжала Лариска, - его Веркин брат в лесу нашел. Ежик маленький и колючий. А еще у него носик смешной, он им водит вот так, нюхает. И лезет повсюду. Мы его назвали Бантиком, потому что Милка привязала ему на шею бантик.

- Где же у ежика шея? - спросил я с улыбкой.

- Папа, ну как же? Голова у него ведь есть? Значит и шея тоже есть. Ведь так?

- Так, так, - сказал я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Лада поцеловала меня и увела дочку в садик. Я остался один. Я в отпуске с сегодняшнего дня и торопиться мне некуда. Я встал, сунул ноги в шлепанцы и побрел обозревать квартиру. Кроме спальни, совершенно роскошной, в квартире оказалась огромная гостиная, столовая с необъятным обеденным столом на двенадцать персон, кухня с набором кастрюль, сковородок и жаровен, прихожая, детская и кладовая. Обстановка была очень богатая, только что не роскошная - диваны с высокими спинками, мягкие и удобные на вид, кресла, обитые кожей, столы с гнутыми ножками и стулья старинного фасона.

- Ну что же, - сказал я себе. - Мне здесь нравится. И дочка у меня совершенно очаровательная. И жена...

Я вспомнил ночь, проведенную на сеновале, и то, как мне было хорошо, и улыбнулся. Черт побери! Что за сны мне снятся? Я вошел в кухню, чтобы покопаться в холодильнике и вздрогнул. За столом сидел... Борис. Все в том же мешковатом балахоне, безволосый и отрешенный.

- Здравствуй, добрый человек, - сказал он.

Я не ответил, только сглотнул комок.

- Ты, я вижу, вполне доволен? - он насмешливо взглянул на меня глазами, похожими на дуло двустволки.

- Почему вы беззастенчиво пробираетесь в мои сны? - я придвинул табурет и сел с другой стороны разделочного стола.

- Я не пробираюсь в твои сны, добрый человек, - сказал Борис. - Что такое сон? Это краткий миг перед пробуждением, когда за одну секунду человек может прожить целый день. Это неясность образов, желаний и ощущений, это смесь тревог, страхов и вожделений, которые мы подавляем в себе днем. Это пребывание в нереальном мире, где страхи овладевают нами, где мы куда-то бежим, страдаем или наслаждаемся, а утром с трудом вспоминаем увиденное.

- Так что же это тогда? - Я обвел рукой ряды тарелок в сушилке, висящие на стене сковороды.

- Ты хочешь, чтобы я дал определение? Краткое и емкое как "сон"? Но я не могу этого сделать. Если я скажу, что это реальность, ты не поверишь и будешь отчасти прав. Если я скажу, что это нереальность, ты тоже не поверишь, ведь все твои чувства взбунтуются против этого. Этому очень трудно дать определение, потому что это и реальность, и нереальность, и сон, и наваждение и много чего еще. Некоторые называют это жизнью.

- Жизнью? - переспросил я в недоумении. - Но разве эта жизнь настоящая? У меня никогда не было ТАКОЙ жены, и никогда не было дочери!

- Ты просто забыл об этом.

- Вот как? - я почувствовал себя так, будто подхожу к краю крыши высотного дома, и мне предстоит посмотреть вниз, стоя перед ограждением чуть выше колена. - А почему я забыл?

- Не знаю. Тебе виднее. Может быть потому, что хотел забыть? Может быть, эту жену и эту дочь у тебя вытеснили из памяти какие-то события? Например, гибель другой жены и сына в катастрофе?

- Что вы знаете о катастрофе? - я привстал, стараясь заглянуть в его отсутствующие глаза.

- То же, что и ты. Что она была. Что многие смирились с нею.

- Многие?

- Да. Но не все. Ты же не смирился.

- Выходит, смирился, - растерянно пробормотал я. - Раз меня повлекло к совершенно незнакомой женщине. Тем более, с ее-то убеждениями.

- А при чем тут ее убеждения? - удивился Борис. - Разве женщину любят за убеждения? Или за отсутствие оных?

- Я совершенно не разделяю ее убеждений.

- И, тем не менее, ты устроил ей эту великолепную квартиру в благодарность за сегодняшнюю ночь.

Я вскочил, открыл рот, не в силах выговорить ни слова от возмущения.

- Сядь, добрый человек, - повелительно сказал Борис. - Не нужно возмущаться. Очень скоро ты поймешь, в чем дело. Я не подглядываю за тобой, как ты, может быть, подумал. Я не преследую тебя, не вторгаюсь в твои сны, и не пытаюсь поработить твою сущность. Все гораздо проще, и, одновременно, сложнее. Повторяю, скоро ты все поймешь. Поскольку ты любишь называть вещи именами, я скажу тебе, что я твой опекун.

- Вот как?

- Да. До тех пор, пока ты не поймешь очевидных вещей, я буду с тобой.