Александр Гейман - Жизнь кота

В свой срок закончились выборы, с них да со сторожевания помаленьку накопилось на старенький компьютер, и Брат ушел с автостоянки, оставил пытать воровское счастье деду, сменщику, которого сильно уважал за мастеровитость, а пуще того за кураж его мошеннический, за _безупречную_ жадность - на глазах Брата, не прячась, росчерком пера отправлял дед в свой карман по три сотни, получив с водителя долг, а в журнале исправлял - и исправлял-то по-детстки, но сходило с рук, хлопал ушами менеджер Дима, не тех и не так проверял - а вот дед проверял записи сменщиков и в похожем случае высчитывал, сколько закроенных денег на его смены пришлось и требовал своей доли, если кому другому удавалось хапнуть. Мало того что первый вор, так сам же и стучать начал на своих напарников, в журнале подчеркивал записи криводушные и знаки вопроса ставил - видимо, не мог с собой сладить, ну как же такое вынести, что не ему одному, а ещё кому-то накапало левых денег, да и заложить, похоже, в радость было, для советского-то человека. На зоне такому бы недолго живым ходить, а здесь в доверие попал, средоточил в своих руках взимание платы с постоянных клиентов - ну и, прилипло, надо понимать, к рукам-то. И Брат иной раз думал, что _наверху как внизу_, а люди везде одинаковы - так, наверно, и в правительстве с этим точно так же: кто больше всех ворует, тот и по бумагам министерским всех честнее выходит - да поди, ещё сам и стучит на других на манер деда, - да уж, русский прогресс, и смех, и грех.

Ну да что нам министры, "негру политика", насрать на них, о коте и Толстой Бабушке речь. А Бабушка повадилась ходить с Братом на участок, с метлой, посильным ей инструментом - Братову раздвигу она и поднять не могла, но от стены, где лопатой неудобно брать, снег отметала - ну и, тоже прок. Когда же пригрело красное солнышко, Бабушка и вовсе вперед Брата стала убегать с метелкой. Брату это было не сильно нужно, он потом без Бабушки один мел три участка, а тут двое на один двор, но Толстой Бабушке это было в радость - при деле оказывалась, вместе и почти наравне с Братом, нужная, и опять же, случай представлялся вернуть себе командные высоты: эту кучу собери, из тех кустов вымети. Не противился Брат, рад был за Бабушку человек в работе полноценней себя чувствует, а уж осенью, в листопад, он и вовсю за руку уводил Бабушку с участка - остановиться не могла, нравилось листья по земле заметать, но хорошего-то помаленьку, ударит-ка снова в спину, застонет же. Толстая Бабушка сердилась на Брата и яростно колотила метлой в землю, требуя продолжения работы, а Брат с удовольствием отмечал, что не иссяк, не иссяк ещё Бабушкин запас сил, стара, да не слаба ещё - и слава Богу. И семейная пара дворников - две метлы, железный совок, бачок и Бабушкина легкая коробка - возвращалась с участка, образцово исполнив благородный труд водворения чистоты. "Пат и Паташонок", - говорила Бабушка, подразумевая комплекцию их двоих и внешний вид. А Брат целовал Бабушку в седенькую и лысенькую голову, ради того прикрываемую платком даже дома, и говорил: "Хороший и толстый друг" - или: "Не забуду ваш труд". Последнее тоже было из семейных крылатых фраз, это, как и "стресс у собаки", вошло через Крыску: один раз её угораздило пригласить на дачу пьющую бабу, помочь с огородом летом. Пьющая женщина - тощая, очкастая, "Проблема", такое прозвище Валя с Бабушкой ей потом дали, устроила дебош в первую же неделю и была отчислена Крыской в город. Не смутясь тем, она позже пришла и к Бабушке, передать через неё письмо Крыске, а в письме среди прочего было предложение: "Не забудьте мой труд" - в смысле, вознаграждение за него. "Не забудьте" было подчеркнуто одной чертой, "мой" - двумя, а "труд" аж тремя чертами. Так и стали после говорить Брат и Бабушка, ну, а кот ничего не говорил, лежал на Братовом проигрывателе и приветственно вытягивал лапу при приближении старших, эту лапку Брат трепал и приговаривал: "Брат пришел, и коту радость", а кот спрыгивал на пол и отправлялся на кухню напомнить Бабушке о почетной обязанности кормить котов.

Однако платили за метлу мало, лишь потом расценки подняли до сносных, и Брату пришлось бы действительно тощо, но произошло неизбежное: как-то он дал в Интернет рассказ, из тех вот, Божьих, про корейскую педерацию как раз - и рассказ был замечен и напечатан порнографической газетой. Заплатили очень даже неплохо, просили слать еще, и так напечатали несколько рассказов с Божьим словом, таких же, да дамский рассказ, это уж в бабском журнальчике, и получилось так, что Брат оказался вдруг не _любителем_, а _профессиональным_ писателем, поскольку печатки кормили лучше, чем метла и даже автостоянка. Брат давно уж прикидывал, что, по идее-то, должен быть спрос на его книгу со смехом Божьим, но, видно, Небо лучше знало сроки, и только сейчас открывало миру Божье слово, в смысле, печатным образом. Сокрушался ли Брат, что его глагол звучит со страниц порнографического издания? Конечно, нет, - а удивлялся и того меньше. Это редактор думал, что сила тут в "высокохудожественном раскрытии темы основного инстинкта", а Брат знал, что причина даже не так в его веселом сердце, а просто люди любят, когда с ними разговаривает Бог. Лишь с виду кажется, будто они стараются оградиться от Бога - воюют, религию придумали, богатство, науку опасную, дома вот взрывают - ну прямо зажмурились, отвернулись, руки прижали к ушам и бубнят: "Не слушаю-не слушаю-не слушаю!.." - а вот и неправда, сквозь жмурочку, сквозь щелочку, а слушают, ведь каждому хочется, чтоб с ним говорил Бог, только чтоб на самом деле, а не казенный - и уж когда на самом деле, то все и всё слышат.

В общем, Братова печатаемость для него событием не стала - а вот для Бабушки очень даже. Присылаемые из редакции номера эротического издания Бабушка читала от корки до корки - пропуская, опять же, лишь рассказы Брата, хотя они-то были совсем невинны - а потом, все так же громко плюясь, ахая и неприлично выражаясь, ещё и садилась отгадывать - консультируясь у Брата - порнографический кроссворд. "Что такое дефлорация?" - "Лишение девственности". - "Да? А кто тогда тот, кто производит дефлорацию?" - "А сколько букв?" - "Восемь". - "Целколом, наверное". - "Целк... Тьфу, блять, ещё это загадывают!.. подходит..." Потом Бабушка нашла выход - пропускала неприличное и отгадывала прочее - любила кроссворды и отгадывала много, блистая иной раз эрудицией совсем неожиданной - а как же, любознательна ведь была, пытлива, сметлива, сообразно обезьяньему зодиаку своему. В отличие от Бабушки, Брат не читал порнографическую газету: кто, с кем, в какую дырку - про это уж давно было читано, а теперь и вообще скучно. Посмеяться, в письменном виде, одно, в крайнем случае, девок красивых поразглядывать, а читать? Это уж для подростков или вот наших замечательных пенсионерок, им пользительно, а Брату интересно было другое, эзотерическое, но сюда он Бабушку не пускал, все равно бесполезно, не в коня корм. Не то чтобы деревья в лесу рассказывали что-то очень необычное и чудесное - да нет, ничего такого космического, а наоборот, все очень приземленное - вот, весна, надо гнать из земли сок и снова жить, но чудесным и необычным было то, как это удавалось услышать, а ещё Брат понимал, что его суета нигде и никому не нужна, и даже мысли об этом были все той же суетой, но понимание это уравнивало его жизнь со всякой другой, а поэтому делало её столь же важной - и это успокаивало, с запасом, этак вглубь.