Олег Мазурин - Контуберналис Юлия Цезаря

Мамертинская тюрьма — Туллианум — находилась в северной оконечности Капитолия и Форума. Тюрьма соединялась протокой с городской канализацией Большой Клоакой. C IV века до нашей эры Мамертинская тюрьма предназначалась для государственных преступников и захваченных в плен царей и вождей враждебных стран.

Когда-то военный император Цезарь посещал в Туллиануме своего бывшего друга и самого достойного противника — галльского вождя Верцингеторикса. Вождь кельтского племени арвернов был среди прочих трофеев доставлен в Рим победителем Цезарем. Диктатор вел с ним задушевные беседы о воинском искусстве, о политике, о жизни. Галльский полководец провёл пять лет в заключении, а после участия в триумфальной процессии был задушен по приказу Цезаря. Тем самым диктатор пошел навстречу римскому народу, который требовал смерти варвара.

…Массивная дверь, громыхнув и натужно заскрипев, отворилась. Первым в каземат вошел центурион с факелом. За ним — Цезарь. Сзади императора — еще двое легионеров. Грустный и подавленный Брут поднялся с охапки соломы. Звякнули ручные кандалы, длинные цепи которых были прикреплены к стене.

— Оставьте нас наедине, — попросил центуриона император.

Командир почтительно кивнул, воткнул факел в железную подставку, прикрепленную к стене, отослал стражников и затворил за собой дверь.

— Сальве, мой сын, — поприветствовал узника диктатор.

— Сальве, отец, — поздоровался Марк.

Он тепло обнялись.

— Фатум жесток и непредсказуем, Брут, — начал Цезарь. — Стоики утверждают, что это сила управляющая миром. Мы же, римляне по опыту наших отцов считаем, что это сила проявления воли нашего верховного мироправителя Юпитера. И фаты в этом ему, несомненно, помогают. Но даже Сивилла, дочь Дардана, своими бесноватыми устами несмеянными, неприкрашенными, не предсказала бы мне такую будущность. Верь, сын мой, лишь только сегодня я узнал от твоей матери о нашем близком родстве, чему я, конечно, сильно удивился, но и обрадовался.

— Я тоже удивился нашему родству.

— Сервилия просила пощадить тебя…

Брут потупил очи и промолчал. Но Цезарь не отводил взгляд.

— Итак, сын мой, меня мучит всего один вопрос. Постарайся на него найти правильный ответ. И вот что я тебя спрошу, славный Брут. По какой причине ты примкнул к заговорщикам — этим Эмпузам с ослиными ногами? Скажи, что это произошло случайно под влиянием Кассия и других бунтовщиков. И тогда я порадую прекрасную Сервилию: наш отпрыск — заблудшая душа, и он покаялся. И не надо его придавать смерти.

Брут нахмурился.

— Отец, я сделал это намерено. Как и в случае с Помпеем, так и в случае с заговором. Мой Цезарь, причина моя вступления в ряды заговорщиков проста и понятна. Ты — диктатор! И ты задушил Римскую республику и ее свободу!

— Ты не прав, мальчик мой. Я не погубил, а спас республику, которая хирела и погибала до прихода к власти Суллы Счастливого. И именно я, а не Гай Марий или Сулла, сделал Рим самым могущественным и самым богатым государством на этой земле. Я расширил границы Рима во много раз. И мы, римляне — владыки мира, а не какой-нибудь иной чужеземный народ. А ты утверждаешь, что я задушил республику.

— Ты подчинил себе все выборные должности, вся власть и казна в твоих руках, в сенате — твои люди. Ты — неограниченный царь. Остальные римляне не в счет. Они — мелкие рыбешки.

— Римские граждане свободны.

— Нет, отец, это все софистика. Разногласия между нами велики, даже если ты меня пощадишь, я все равно буду бороться против тебя. Поэтому лучше меня убить, Цезарь.

— А твое сердце разве не разрывается от жалости к матери своей? Переживет ли она такую потерю?

Брут сокрушенно вздохнул.

— Жалко мне ее, но ничего, на то воля богов, которые хотят чтобы я ушел из жизни. А мать погорюет какое-то время, а потом боль утихнет, и она редко будет вспоминать обо мне. Время лечит любые раны.

— А каково будет мне, твоему отцу? Мысль о том, что я собственными руками убил своего сына — не страшнее ли это мук Тантала?

— Отец, я тебя понимаю, но, несмотря на наше близкое родство, мы разные люди. У нас разные взгляды на гражданское устройство Рима, на политику государства, на римские ценности. Твои враги, погибшие и ныне здравствующие — мои друзья. Если ты оставишь меня в живых, рано или поздно я примкну к твоим противникам. Я даже понимаю, что если ты сделаешься царем, а я наследую Римское царство, то это будет против моей воли и разума. Так что лучше тебе, мой венценосный Цезарь, уничтожить меня. И раз ты мне отец, значит, то исполнишь мою последнюю просьбу.

— Какую же, сын мой?

— Отец, дай мне меч, я хочу погибнуть достойно. Я желаю сам распорядиться своей жизнью, а не подыгрывать фатам.

— Хорошо, Брут, я исполню твою последнюю волю. Что ты еще хочешь мне сказать на прощание?

— На прощание… Я любил Юлию, которую ты, пообещав мне отдать в жены, затем ради политических интриг отдал Помпею. Но разве я знал тогда, что она моя сводная сестра.

— Я тоже любил Юлию. Как и тебя. Видит бог, не отдав за тебя Юлию, я поступил разумно. Вдруг кто-то бы узнал, что вы брат и сестра. Ты же прекрасно знаешь, по нашим обычаям тебя бы казнили за кровосмесительство.

— Я знаю — печально вздохнул Марк Юний.

Император понимал, что уговаривать сына встать на его сторону бесполезно. Брут — настоящий сын Рима, он никогда не изменит своим убеждениям и будет делать то, что он говорит. Он отвечает за свои слова и поступки. Он весь в него в Цезаря. Поэтому диктатор решил оставить попытки вернуть под свое крыло убежденного заговорщика. Он просто тяжело вздохнул, обнял по-отцовски Брута и поцеловал в лоб.

— Прощай, сын мой. Я выполню твою просьбу.

— Прощай, отец… и… Аве, Цезарь…

Диктатор постучал в дверь — и ее открыли. Цезарь кинул в последний раз взгляд на Брута и вышел. Вскоре в камеру зашел центурион и кинул к ногам Брута короткий меч. Ударившись о каменистый пол, он зазвенел.

— Подарок от Цезаря! — громогласно сказал вояка и затворил за собой дверь.

Послышался скрежет закрывающего дверь засова. Еще секунда — и тюремный склеп захлопнулся! Брут поднял глаза к камерному своду, поднял руки, призывая Юпитера помочь ему уйти из жизни сразу и без мучений, затем встал на колени и взял в руки меч. Цепи были достаточно длинные и не громоздкие, поэтому можно было без каких-то особых усилий сделать замах оружием. Брут поднял вверх меч и после минутой нерешительности со всей силы вонзил себе в живот. Острый клинок прошил все внутренности, и из раны хлынула кровь. Заговорщик упал на бок и стал корчиться от боли. Но мужественно стиснув зубы он не проронил ни слова, ни полслова. Даже стон не вылетал из его груди, сын Цезаря лишь натужно и страшно мычал. Кровь сочилась на каменистый пол, и вместе с каждой каплей ее из тела постепенно уходила и человеческая жизнь. Брут все слабел и слабел. Темнота накрывала его с головой. Наконец заговорщик разомкнул губы для прощальных слов.