Михаил Савеличев - Возлюби дальнего

— Там страшновато, — заявил он молоденькой девчушке в салатовой униформе, которая усиленно пыталась выглядеть серьезной, но приступы смешливости один за другим нападали на нее. Она прыснула, зажала ладошкой рот и быстро помахала рукой в сторону Хосико.

— Удивительные у нас дети, — даже с какой-то гордостью сказал Леонид Андреевич задумчивой Хосико.

— У нас? — с интересом посмотрела она на Горбовского.

— У людей, у человечества, — объяснил Леонид Андреевич. — Ничего не боятся, даже шкафов.

— Ну что вы, Леонид Андреевич, мы их туда и не сажаем. Они прошли Токийскую процедуру в первые дни после рождения. Тестер рассчитан на взрослых. На очень взрослых, — поправилась Хосико.

Хосико просмотрела карту Горбовского, сплошь покрытую загадочными значками. Что-то отмечала маркером, и ярко-оранжевые пятна стали слегка беспокоить Леонида Андреевича. Однако он не стал прерывать доктора расспросами, дожидаясь, когда она закончит анализ и впишет, а точнее, врисует, тонкой кисточкой еще несколько значков в розовое поле под его фотографией.

— Здоров? — с толикой беспокойства спросил наконец он.

Хосико внимательно посмотрела на Леонида Андреевича, и ему почему-то стало неудобно, словно он спросил нечто запретное или, скорее, даже глупое, как это бывает, когда большой, взрослый и вроде бы даже умный дядя начинает интересоваться у ребенка подробностями элементарной игры в салки.

— Да, — коротко ответила Хосико.

— Ну, я пойду?

— Конечно, Леонид Андреевич.

Однако выйти из ангара Горбовскому не дали. У выхода его перехватили Ларни Курода, Вадим Сартаков и незнакомая полная женщина, не соизволившая представиться. А может быть, она ему представлялась раньше?

— У нас к вам серьезный разговор, Леонид Андреевич, — начал Вадим.

— Слушаю вас.

— Нас, собственно, как и все население Базы, беспокоят происходящие сейчас события.

— Даже не столько события, — заявила почти безапелляционно женщина, — сколько отношение руководства к вверенному ему персоналу.

Ого, подумал Леонид Андреевич, а тут попадаются бывалые люди.

— Чем вас не устраивает отношение руководства? — как можно мягче спросил Горбовский. Начинались проблемы.

— Нас не устраивает отвратительная завеса секретности над происходящим, — продолжила женщина. — Какая опасность нам грозит? Насколько она реальна? Что будет с детьми? Когда начнется эвакуация? Чем занимается комиссия? Что, черт возьми, вообще происходит?

На последнем вопросе ее лицо как-то обмякло, расплылось, и Леонид Андреевич понял, что еще немного и женщина расплачется. Она была в панике. Она боялась. Очень боялась, и только оставшиеся капли уверенности в том, что ее и десятки других людей, здесь, на Пандоре защитят, не бросят, помогут, удерживали от открытой истерики и непредсказуемых действий. А сколько еще здесь таких? Не очень много, возможно, но вполне достаточно, чтобы породить… Что породить?

Ларни отвел женщину и посадил на стул, где она и скорчилась, закрыв лицо ладонями.

— Необходимо что-то сделать, Леонид Андреевич, — сказал Вадим. — Марта, конечно, преувеличивает опасность…

— Она эпидемиолог, — догадался Горбовский.

— Да. Нам по штату полагается такой специалист.

— Для такой работы у нее слишком… Она слишком близко принимает все к сердцу.

— Ну, до последнего времени у нее вообще не было никакой работы. Она хороший специалист… — Сартаков замялся. — Но тут еще личное… Ведь, строго говоря, Марта ответственна за биоблокаду, и если действительно прошел прорыв, то здесь во многом ее вина. Однако, ни Поль, ни доктор Мбога не привлекли ее к работе комиссии… Да и о комиссии всякие слухи ходят.

— Какие?

— М-м-м, что дело не в биоблокаде и не в эпидемии, а что… Возникли проблемы с самой фукамизацией, и поэтому доктор Фуками лично здесь… У многих дети, Леонид Андреевич, родители волнуются. Я вряд ли что-то могу посоветовать как специалист, но как человек… Мне кажется, надо все прямо объяснить людям. Неведение гораздо хуже, чем прямая и ясная угроза.

— Вы думаете?

— Конечно! Понятно, что у всех разный уровень ответственности и наша степень информированности ниже, чем у вас или чем у доктора Мбоги. Но сейчас это напрямую касается нас, и о тайнах личности речи нет…

— К сожалению, есть, — прервал Сартакова Леонид Андреевич. — Я согласен с вами — объяснения необходимы. Я поговорю с Полем, как это лучше организовать. И я сам не люблю тайн. Вот только… Вот только я пока не могу решить — как сейчас действовать, и поэтому здесь полагаюсь на мнение доктора Мбоги и доктора Фуками. Давайте, Вадим, доверять друг другу. Тайны между людьми, как правило, противны… Я сделаю все, что смогу.

— Спасибо, Леонид Андреевич.

Вадим вернулся к Ларни и Марте, а Горбовский наконец выбрался из ангара на свежий, прохладный воздух. Щеки горели, и Леонид Андреевич прислонился к ближайшему заиндевевшему контейнеру, ощетинившемуся испарителями.

Ох, как стыдно. А почему? Почему мне стыдно за то, чего я не совершал? Да если рационально разобраться, то и стыдиться здесь нечего. Тайна личности. Самая мрачная и… самая стыдная. Тайна, скрываемая от самого человека. Болезнь. Проступок, совершенный по неведению. Что еще? Теперь вот — Пандора. Не переступаем ли мы здесь грань? Грань, отделяющую свободную личность, полностью ответственную за свои поступки и решения, от личности опекаемой и даже манипулируемой? Не слишком ли мы добры к людям, Леонид Андреевич? А разве бывает чрезмерное добро? Наверное, бывает. Наверное. Разве не ты говорил Тойво Тур-нену: “Я не боюсь задач, которые ставит перед собой человечество, я боюсь задач, которые может поставить перед нами кто-то другой”. Все творится ради добра и именем добра. Аминь. Я не хочу, чтобы все человечество краснело бы и мучилось угрызениями совести… А почему я этого не хочу? Потому что я не люблю муки совести? А кто их любит? На то она и совесть, чтобы стоять на страже… На границе между объяснимым и необъяснимым, между рациональным и… и человеческим. Почему мы так верим в рациональность человека? Или, наоборот, не верим? Наши секреты скорее подтверждают последнее — нам кажется, что человек склонен совершать необдуманные поступки, особенно в условиях опасности. Как там выразился Вадим? Прямой и ясной угрозы? Ах, как это было бы прекрасно! Прямая и ясная угроза, которой можно смотреть прямо в глаза и сжимать стальными руками штурвал звездолета! Вот только таких угроз почти не бывает. Даже в лесу, даже на Пандоре. Что-то таится за поворотом, в глубине лесного лога, и ты не поймешь — что это, пока не напорешься на это, и уже поздно будет размышлять рационально, потому что ты будешь действовать эмоционально, то есть в страхе, в страхе за свою жизнь, за жизнь тех, кто идет следом, а страх подсказывает только одно из двух решений — убежать или уничтожить, уничтожить или убежать. И при любом из них муки совести неизбежны.