Михаил Савеличев - Возлюби дальнего

Леонид Андреевич дождался, когда у Поля погаснет свет, и вернулся в гостиницу. Тахта была уже холодной, а плед он где-то оставил. Искать другой не хотелось, и Горбовский, как и Поль, лег в одежде. По потолку продолжали гулять тени от кипящей работы. Иногда становилось совсем светло от беззвучных вспышек, и в холле гостиницы проявлялись кадки с деревьями, шахматный столик, детские рисунки на стенах — слоны, тахорги, звездолеты.

Хм, смерть. Никогда раньше не задумывался о смерти. О великой загадке исчезновения из этого мира самого себя. А как буду умирать я? На посту? Со стальными руками, сжатыми на штурвале звездолета, и горящими глазами? Или вот так — в постели, разглядывая тени на потолке, потеряв весь интерес к жизни и к самому себе? Паршивое, наверное, это состояние — умирать. Не страшное, а паршивое. Потому что нет после смерти ничего — ни путешествий, ни приключений. А может быть, это только мне будет неимоверно скучно? А другим только страшно? Может быть, в этом частичное объяснение нашей космической экспансии? Страх смерти гонит нас на великие свершения, а где могут быть великие свершения? Не на Земле же. Там все решено. Человечеством все решено. Все проблемы организма — питание и размножение. Человечеством решена проблема Воспитания. Великая Теория Воспитания. Что же Человечеству осталось? Где источники развития? Где кризисы и катастрофы? Где конфликты хорошего с лучшим?

Неужели все так просто? Так примитивно просто? Ответ — персональный страх бесследного исчезновения заставляет нас проявлять просто чудовищную творческую активность — завоевывать, преобразовывать, контактировать, спасать. У нас нет надежды на то, что будет после смерти, поэтому мы стараемся полностью выложиться здесь, вовне: в Космосе, в медицине, в педагогике. Главное — люди. А не теряем ли мы что-то важное в этом нашем всеобъемлющем материализме? Леонид Андреевич закряхтел от стыда за свои мысли. Что же теперь — учреждать воскресные школы для пилотов? Кропить святой водой звездолеты?

Утром Леонид Андреевич сходил в ангар сдать кровь. Там уже толпились люди, бегали дети. Ему предложили пройти без очереди, но Горбовский хмуро отказался, уселся на стуле и стал ждать, когда лаборант позовет его. Хосико сидела перед мед-терминалом, чертила какие-то схемы и листала толстую пачку индивидуальных карт. Паники, чего втайне опасался Леонид Андреевич, не было — все пока достаточно спокойно отнеслись к карантину.

— Доброе утро, — подошел к Горбовскому Марио. Физик был бледен и потирал предплечье. — Не люблю уколы.

— Уколы — это плохо, — согласился Леонид Андреевич.

Марио с некоторым подозрением и смущением посмотрел на невозмутимого Горбовского, как-то воровато огляделся и полушепотом спросил:

— Я вчера вел себя достойно?

— Вполне, — уверил его Горбовский.

Физик с облегчением вздохнул и уселся рядом.

— Как туристы восприняли карантин? — поинтересовался Леонид Андреевич.

— Туристы восприняли его стойко, — в свою очередь заверил Горбовского Марио. — Нам просто повезло, что Турнены улетели до заварушки.

Леонид Андреевич был в курсе и очень сомневался, что Турненам повезло больше. Но разочаровывать Пратолини он не стал.

— Ну почему? Рита Сергеевна — очень хладнокровный человек.

— Зато Тойво какой-то…

— Беспокойный, — подсказал Горбовский. — Быстро вы это заметили.

— Я их давно знаю, — объяснил Марио. — У нас, охотников, что-то вроде клуба. Собственно, я сюда прилетел не в последнюю очередь благодаря их рекомендации. Риты, то есть. Тойво не охотник. Он — оруженосец.

— А, так вот почему вы так отчаянно спорили в первый день, — догадался Леонид Андреевич. — Чувствовались застарелые раны и привычные темы.

Они помолчали, разглядывая развернутую посередине ангара медлабораторию. Просто не верилось, что меньше чем за сутки удалось очистить помещение от всего хлама, превратив из некоего подобия критского Лабиринта в футбольное поле. Собственно, многочисленные дети его так и использовали, гоняя мячик и обращая мало внимания на предупреждающие окрики родителей. Когда мяч по недоразумению или по шалости попадал в один из кубов маленькой империи Хосико-сан, к невозмутимой императрице подбегал родитель отпрыска и, прижимая ладони к сердцу, просил извинений. Хосико кивала, Хосико величественным движением изящной тонкой руки разрешала взять мяч, и детская беготня возобновлялась.

Тестирование продолжалось, народ прибывал, и Горбовский с удивлением отметил, что половину людей он впервые видит. Видимо, это были так называемые вольные егеря, разыскивающие и готовящие более-менее безопасные охотничьи площадки для туристов, да те, кто работал у самого подножия Белых Скал, обслуживая лифты и защитное оборудование. С появлением егерей в толпе появились центры кристаллизации, люди рассаживались тесными кружками и, склонив головы друг к другу, тихо переговаривались. Леонид Андреевич с любопытством наблюдал за этой эволюцией и догадывался, что сейчас будут избраны парламентеры для общения с высшим руководством. Легенды доктора Мбоги хватило ненадолго — если вводить в заблуждение технический персонал можно было достаточно долго — по крайней мере, до активной стадии операции, то с егерями такой номер не проходил — в карантинах и УНБЛАФ они разбирались не хуже Хосико Фуками.

— Видите? — прошептал Пратолини.

— Вижу, — подтвердил Горбовский. — А почему шепотом, Марио? Мы наблюдаем феномен зарождения и подъема гражданской активности в ответ на неясную внешнюю угрозу и невнятные объяснения высшего руководства.

— А что, были какие-то объяснения? — удивился Марио. — Меня просто попросили подойти сюда на тестирование…

— Угроза нарушения биоблокады, — объяснил Горбовский. — Всех просили не беспокоиться и не торопиться на Землю. Ну вы, наверное, знаете, как Поль это умеет.

— Знаю, — подтвердил Марио, — директор Базы это умеет делать в высшей степени тактично.

Тем временем подошла очередь Горбовского, и Леонид Андреевич направился к Хосико сквозь ряды стульев, мимо кружков людей, сразу замолкавших при его приближении. Леонид Андреевич виновато улыбался, но все смотрели на него серьезно и не слишком доверчиво. Дело плохо, решил про себя Горбовский.

Вежливые ассистенты взяли у Леонида Андреевича кровь, заставили плюнуть в чашку Петри и напоследок запихали в большой гудящий шкаф, в котором было темно и жарко. Что-то неприятно мягкое касало се головы, как будто слепой ощупывал при близком знакомстве лицо, и Горбовский подумал, что не слышал ни единого детского всхлипа. А ведь малыши должны были испугаться такого испытания. Должны? Наверное, на Пандоре какие-то особые дети. Впрочем, в малышах Леонид Андреевич смыслил очень мало.