Андрей Платонов - Происшествие в Нескучном саду (сборник)

Посмотрели мы с Бабкиным друг на дружку.

– Что же это такое? – говорю.

– Самый этот гад и был. Чего зевал? Надо было палить. Теперь твоему Шарику каюк! Уйдем-ка отсюда подобру-поздорову.

– Нет, – отвечаю, – шалишь! Партизан, да чтобы гада испугался? Не может этого быть: Колчака мы свалили, Унгерна колотим, Бакича ловим, – нет, так я не уйду! Давай-ка приляжем за камень.

Положили мы винтовки перед собой и стали следить за озером. А солнце уже садилось на елки, скоро и заворачивать надо.

И замечаю я на воде глаз – большой, темный, навыкате, как у вола. Лежит глаз на темной воде и смотрит на меня сторожко так да умно. Потом серое веко затянуло глаз, он опять открылся, прищурился и передвинулся поближе.

– Гляди, черная точка на воде, – шепчу я Бабкину.

– Где, где? – всполошился он.

Стал я наводить винтовку на глаз, а Бабкин уже заметил и шепчет:

– Постой, мы ему другую штучку покажем…

Отцепил он с пояса гранату, сорвал кольцо и спустился ниже к воде. Тихо, чтобы не вспугнуть, поднял гранату и бросил ее в темный глаз.

Граната на тихом озере взорвалась, точно чебултыхнулось на нас самое небо. Гром прошел, и во всех горах застукало. Вода забурлила, выкинулись зеленые лапы, захлопали, пену взбивают. Круглое брюхо, белое, с бурыми подпалинами, выпучилось над водой, перевернулось. Показалась злобная морда, нос разодран, весь в крови, на макушке петуший зеленый гребень. Колесом покатился гад по озеру, волны будоражит, длинный зубчатый хвост узлом крутит. Потом скрылся под воду, еще раз показался, хлестнул хвостом и нырнул в последний раз.

– А если в озере еще такие звери остались? – говорит Бабкин. – И он поплыл на дно звать себе на подмогу? Давай-ка сматываться отсюда к лешему.

Думаю: время к вечеру, пока доберемся до лошадей – совсем стемнеет. Быстро пошли знакомой дорогой. Кони на своем месте. Развели огонь. Ночью не спалось. С озера шел какой-то рев. То ли гад кричал, то ли Карлушка по своем дружке панихиду служил, али медведь ревел, – кто разберет?

Хаджимуков замолчал, набивая трубку табаком. Партизаны наблюдали за ним, ожидая продолжения рассказа.

– Ну, и дальше что? – спросил Колесников.

– Мы к озеру больше не вертались. Проехали кружным путем к реке Тэсу, встретили там юрты монголов. Они нам поведали все, что знали про белых, и я с Бабкиным через несколько дней стрелись с нашей главной партизанской силой на Улясутайском тракте. Ребята ехали уже с песнями, – они навалились врасплох на белобандитов, когда те стояли лагерем и не снилось им, что с сопок и сбоку, и сзади начнется стрельба. Посадили они на автомобили своих барынь – и ходу назад, в Монголию. Все, кто мог – на конях и пешие, – бежали, побросав лагерь. А мы большую добычу забрали: и палатки, и оружие, и пулеметы, и серебро…

Колесников, прищуря недоверчивые глаза, прервал Хаджимукова:

– Это мы знаем, многие сами участвовали. А вот что мне сумлительно. Ты вот сказал, что плетка твоя из сосунка гада. Где ж ты ее подобрал?

– Где? Мне Карлушка ее подарил. Утром ведь он разыскал нас на другой день – нюх у него стал звериный. «От лошадей, – говорит, – дух ветром принесло». И пришел он к нам уже в портках из талембы и соломенной шляпе. Принес он мне эту нагайку и объясняет: «За порох и пистоны, что я должен остался, я вам, геноссэ, такую плетку дарю, какой во всех Европах ни у кого нет. У этого иштызавруса сосунок был, молоком его кормился. Подох он, и к берегу его ветром прибило. Я из шкуры его ремней накроил, петель наделал, чтобы в засеках кабаргу ловить. Так матка все приплывала, в сосунка носом тычет и мычит, – думала, что очнется. А потом волки мясо объели, одни кости остались. Я с того места подальше перебрался и тут сруб сложил, где вы мою супругу-монголку стрели».

Последние огни облизывали раскаленные вишневые угли. Черная ночь все затягивала своей бархатной полой. Партизаны подбросили в костер хворосту и стали укладываться. Становилось холодно, и в оранжевом свете вспыхнувших сучьев было видно, как нагольные полушубки и приклады ружей покрылись матовым налетом серебристого инея…

Колесников пробормотал:

– И чего только немцу с голодухи не придет на ум! Сперва обезьяну выдумал, а теперь, поди ты, с гадом подружился. Не зря говорят: немец без уловки и с лавки не свалится!..

Семен Исаакович Кирсанов

Поэма о Роботе

Здравствуй, Робот, никельный хобот, трубчатым горлом струящийся провод, радио – обод, музыки ропот – светлым ванадием блещущий Робот!

Уже на пижонов не смотрят скромницы, к Роботам жены бегут познакомиться.

В глазах домовитых мадам-половин встает хромо-никель его головы, никто не мечтает о губ куманике, всех сводит с ума металлический куб, кольчуг-алюминий и хромистый никель и каучук нелукавящих губ.

Уже Вертинский томится пластинкой, в мембране голосом обомлев, и в «His Maisters Voice» под иголкой затинькал Морис Шевалье и Раккель Меллер: – В антенновом мембранном перегуде, гуде, катодом и анодом замерцав, железные поют и плачут люди, хватаясь за сердца…

Электролы в лад поют о чудах Робота свет наплечных лат, иголка, пой: «Блеск магнитных рук, игра вольфрама с кобальтом фото – фоно Друг о Робот мой!» И дочки пасторов за рукодельем, когда в деревне гасятся огни, о женихах мечтать не захотели – загадывают Робота они: рукою ждущей на блюдце тронуты в кофейной гуще стальные контуры…

Все журналы рисуют углы и воронки золотым меццо-тинто в большой разворот: эбонитный трохей и стеклянные бронхи, апланаты-глаза и сияющий рот.

Шум растет топотом, слышен плач в ропоте (пропади пропадом!).

Все идут к Роботу, клином мир в Роботе, все живут Роботом!

Весь в лучах, игрой изломанных, озаренный ясно: тянет Робот из соломинки смазочное масло.

Отвалился, маслом сытненький, каракатицей, в пальцах шарики в подшипниках перекатываются.

И окно в лицо спокойное от рождения – бросило тысячеоконное отражение.

И светит медный мир в мозгу катодно-ламповый стук-стук-тире стекает с губ с холодных клапанов.

Берет газету Робот с неслышным треском искр, и буква входит в хобот, оттуда в фото-диск, в катушку, в хобот снова, и проволока горит, свет переходит в слово, и Робот говорит: Лон дон лорд Гор ДОН Овз билль внес билль о уууу… о утверждении бюджета. Гремит железная манжета, и Робот в злых «ауу!..» стихий, скрипя, садится за стихи.

По типу счетной машины в Роботе скрепками тихими насажены на пружины комплексные рифмы.

Слабый ток ударит в слово «день» – и выскакивает рифма «тень», электроны тронут слово «плит» и выскакивает рифма «спит».