Геннадий Гор - Гости с Уазы

14 Лабораторию проблем памяти, как я уже говорил, возглавляет Марина Вербова. Это очень красивая молодая женщина, похожая на греческую богиню. Но ей некогда думать о своей красоте. Одевается она просто и держится скромно, забывая обо всем, кроме своей работы. Марина создала множество запоминающих машин и полумашин-полуорганизмов. Насмешливые люди говорят, что Марина создала и самое себя, сначала вытесав фигуру богини из куска мрамора, а затем наполнив ее всяческой информацией на клеточном и молекулярном уровне. Лаборатория, возглавляемая Вербовой, рядом с нашей, в одном здании. Но всякий раз, когда я захожу туда, я чувствую себя чуточку смущенным. Почему? Не знаю сам. Может, потому, что Марина Вербова похожа на ожившую и чем-то разгневанную статую. Смущаюсь я и сейчас, хотя Вербова не видит меня. Она разговаривает с незнакомым мне старичком, одетым в давно вышедший из моды костюм и улыбающимся старомодной улыбкой. Я невольно прислушиваюсь к их разговору и недоумеваю. Даже в этом мире чудес и парадоксов старичок кажется скорее осколком сна, чем действительности. Меня удивляют вопросы Марины, а еще больше - ответы старичка. М а р и н а (со строгим видом экзаменатора обращаясь к старичку). Какой день был десятого июля две тысячи восемнадцатого года? С т а р и ч о к. Четверг. Была бурная погода. Гремел гром. Лил дождь. Ненастье застало меня в лодке, когда я ловил рыбу. Я стал грести к берегу... Но пока добрался, весь промок до нитки. М а р и н а (все еще строго). Каким было двадцать третье января две тысячи двенадцатого года? С т а р и ч о к (без всякой заминки). Суббота. Утром было облачно, но к полудню погода прояснилась. Земля была покрыта снегом. У моей тети - тети Елены - болела голова. Соседский мальчик Володя похвастал: отец подарил ему новые коньки. М а р и н а. Пятнадцатого октября две тысячи пятнадцатого года? С т а р и ч о к. Вторник. Стояла хорошая погода. Я гостил у старшего брата в Сен-Клу. Накануне вечером играл в шашки. Одну партию проиграл. Проснувшись среди ночи, долго не мог уснуть и ворочался с боку на бок. М а р и н а. Что вы делали семнадцатого августа две тысячи двадцать третьего года? С т а р и ч о к. Почти весь день провел, готовясь к экзамену. Вечером пошел в гости к дяде, где собралось много знакомых и незнакомых людей. Ночью спал плохо, ворочался, был слишком возбужден от выпитого вина и от разговоров дядиных гостей. М а р и н а (с интересом). А четырнадцатого апреля две тысячи восемнадцатого? С т а р и ч о к (смущенно). Весь день кушал мороженое. Только мороженое. М а р и н а (опять строго). Почему? С т а р и ч о к. У меня в тот день вырезали гланды. М а р и н а (недоверчиво и сухо). Не ошиблись ли вы? Гланды вырезали в прошлом столетии. С т а р и ч о к (обиженно). Вы, кажется, вчера имели возможность проворить точность моей памяти. Она оказалась точнее календаря. В календарях были обнаружены опечатки. А моя память безупречна. Мне вырезали гланды по старинному способу. И я об этом никогда не жалел. Я с таким недоверием и любопытством смотрел на старичка, что Вербова погрозила мне пальцем. Когда старичок ушел, я спросил Вербову: - А он настоящий? - Что вы имеете в виду? - Он рожден матерью или создан в лаборатории? - Обычный человек, - ответила Марина Вербова. - Разумеется, во всем остальном, кроме памяти. Тут он феномен. Правда, он не первый, известный науке. В позапрошлом, девятнадцатом веке жил такой же феномен. Некий Мак Картней из Пенсильвании. Мак Картней мог рассказать свою жизнь день за днем. Мой старичок ему не уступает. Он может восстановить в памяти не только каждый день своей жизни, но почти каждый час. Все его прошлое хранится в нем, как в хорошем архиве. - А как зовут его? - Кумби. Юлиан-Матвей Кумби. - Не может быть. - Почему? - Потому что Кумби... Так зовут искусственную экспериментальную штуку в лаборатории Евгения Сироткина. - Я поругалась из-за этого с Сироткиным. Он бесцеремонно присвоил имя моего подопытного старичка своей модели. Свинство, не правда ли? Мой старичок - живой, до отказа наполненный живым прошлым человек, а Кумби Евгения Сироткина - биофизиомашина. Я попросил у Марины Вербовой разрешения присутствовать во время ее бесед с памятливым старцем. - Для чего? - спросила она. Я не сумел ей ответить. И она, вероятно, подумала, что меня влечет к старичку любопытство. Но это не так. Не просто любопытство влекло меня заглянуть в недра чужого "я", на этот раз не искусственного "я", а "я" живого, неповторимо конкретного, улыбающегося старомодной улыбкой. Казалось, старичок (мне даже мысленно не хотелось называть его Кумби) играл с временем, демонстрируя необыкновенное могущество своей памяти, свое необыкновенное умение спрятать впрок и сохранить во всей своей живости все, что навсегда утрачивают другие. Казалось также, что он был хозяином своей жизни и по своему желанию мог возвратить почти каждое утраченное мгновение. Мне нравились быстрота и непринужденность, с какой он доставал со дна прошлого какой-нибудь факт, вдруг понадобившийся Марине.

15 Однажды я спросил Марину Вербову, почему ее так интересует старичок Кумби, этот феномен и чудак. Марина ответила на мой вопрос с исчерпывающей ясностью: - Как вы знаете, Микеланджело, я изучаю человеческую память. Память, кроме всего прочего, - история личности. Отберите у человека память, и он из личности превратится в машину, в механизм. Человек - существо не только природное, но и общественное. Память развивалась и менялась с общественным, историческим и трудовым развитием человека. Это вещи простые, и объяснить их легко. Но сейчас мы поговорим о вещах более сложных и дискуссионных. Первое, о чем я спросила себя и природу: почему человеческий мозг хранит неизмеримо больше фактов, "записанных" нуклеиновыми кислотами, чем может использовать механизм памяти в продолжение человеческой жизни? Этот резерв словно говорит о том, что потенциальные возможности человека рассчитаны на гораздо больший отрезок времени, чем период человеческой жизни. Я спросила также себя, нельзя ли использовать этот резерв, этот запасник, это хранилище пропадающих без пользы фактов и событий. Человек меняется: когда-то он был хозяином маленькой планеты, сейчас он становится хозяином Вселенной. Он хотел бы помнить гораздо больше, чем помнил в прошлом веке. Как воздействовать на мозг, чтобы все богатство памяти могло служить человеку, и нужно ли это? Может, природа поступила правильно, держа в запаснике это богатство? Я стала искать ответов на все эти вопросы, имеющие огромное философское и прикладное значение. Когда-то я занималась нейрохирургией. А нейрохирурги не раз проделывали такой опыт. Они пропускали слабый электрический ток через те клетки мозга подопытного, которые ведают памятью, и человек начинал вспоминать о том, о чем он забыл навсегда. Слабый электрический ток приводил в действие запасник, раскрывалась кладовая, как бы расширяя историю личности... Я работала, я искала способы, какими можно открыть эту кладовую. Но вот я познакомилась с Кумби. Он и его необъятная память словно говорили мне, что права не я, стремящаяся открыть кладовую, а природа, спрятавшая от человека его собственные богатства. Ведь на деле богатство Кумби оборачивалось бедностью, почти нищетой... Но ученый не страус, чтобы прятаться от всего, что противоречит его гипотезе. Я пришла к выводу, что богатство Кумби оборачивается бедностью потому, что у Кумби нет согласованности в работе двух сигнальных систем, открытых еще в прошлом веке академиком Павловым. Факты, которые вспоминает Кумби, живут оторванно от его эмоциональной и интеллектуальной жизни... Существование этого феномена вовсе не порочит мою гипотезу и мою экспериментальную работу. Вы спрашиваете: для чего мне нужен Кумби? Он нужен, чтобы понять до конца всю сложность проблемы... Если богатство Кумби оборачивается на деле бедностью из-за несогласованной работы двух сигнальных систем, в чем я почти убеждена, значит я права. Но свою правоту я хочу проверить... Проверить однажды, дважды, трижды. И действительно, Марина тщательно изучала психическую жизнь Кумби, записывала каждый факт с помощью услужливой машины, стоящей рядом. Каждый факт подвергался тщательной проверке и только после этого приобщался к экспериментальной хронике, к истории этого удивительного феномена. Правда, не каждый факт можно было так же легко проверить, как число, год и состояние погоды в тот день, о котором шла речь: гремел ли гром, падал ли снег, лил дождь пли дул ветер? Я не переставал поражаться тому, что у этого застенчивого улыбающегося старичка сохранились воспоминания о всех дождях, всех снегопадах и грозах за все шестьдесят восемь лет, протекших с того момента, когда обладатель памяти стал отличать ненастную погоду от солнечной, и до того дня, когда об этом хотела знать Марина. Гордился ли старичок тем, что он мог возобновить и мысленно пережить любой утраченный миг своей жизни? Едва ли. Он вспоминал спокойно, почти бесстрастно, словно каждый факт был пронумерован, зарегистрирован и, обновляясь при своем появлении, отнюдь не обновлял и не освежал чувства вспоминавшего. Кумби было, в сущности, не очень уж много пет, но думал и чувствовал он так, словно явился в наш век из далекого-далекого прошлого. Откуда выкопала его Марина? Как-то я спросил ее об этом. - Я разыскала его, - сказала она, - в самом провинциальном и отсталом уголке Земли, в тихом поселке, где жизнь текла не спеша, как вода в той ленивой речке, где мой Кумби ловил рыбу. Я застала его с удочкой в руке. Я подошла к нему, назвала свое имя. Постепенно у нас завязалась с ним беседа. Как это любят старики, он стал вспоминать прошлое. Меня поразило, что он с необычайной конкретностью рассказывал о своей юности. У меня неплохая память, но я не смогла бы так рассказать даже о вчерашнем дне. "Сегодня какой день?" - спросила я его. "Суббота". Я решила пошутить и спросила, что он делал в этот же день, то есть в субботу, ровно десять лет назад. Всего две минуты понадобилось ему, чтобы восстановить прошлое. Он рассказал мне, что ел и что пил в тот день, с кем и о чем разговаривал, и описал погоду. Да, он при мне возвратил этот канувший в вечность день со всеми подробностями. Мне трудно было уговорить Юлиана-Матвея сесть в машину быстрого движения и лететь в наш институт. Но он, бедный, понял, что ему не отделаться от меня, и скрепя сердце согласился. Сейчас он живет здесь, при институте. И недоволен только тем, что поблизости нет реки. Он страстный рыболов, вроде вас, Микеланджело. Не составите ли вы ему компанию? Я боюсь отпускать его одного слишком далеко. - Согласится ли еще Сироткин? Я ведь теперь работаю в его лаборатории. А он не любит, когда сотрудники слишком часто отлучаются. - Не беспокойтесь, с Сироткиным я договорюсь. Можно ли отказать в чем-либо прекрасной Марине Вербовой? Я, разумеется, согласился. И вот я стал тенью Юлиана-Матвея Кумби, настоящего, живого Кумби, а не того, кто, заимствовав чужое имя, пребывал в лаборатории Евгения Сироткина. Сначала меня очень забавляло то не совсем обычное обстоятельство, что я с помощью Юлиана-Матвея мог сунуть руку в прошлое и достать любой понадобившийся мне факт. Правда, не в свое прошлое я мог засунуть руку, но это казалось мне тогда не столь уж важным. Я задавал старичку вопросы, а он отвечал на них невозмутимо, просто и равнодушно, и нельзя было понять, доставляет ли ему это удовольствие или нет. Иногда мне казалось, что он, Юлиан-Матвей Кумби, был совершенно чужд тому прошлому, которое хранилось в его бездонной памяти. Расставшись с ним, я часто думал о нем. Ведь он имел прямое и непосредственное отношение к одному из самых загадочных явлений - к тайне времени. Он, Юлиан-Матвей, да еще его предшественник Мак Картней, живший в девятнадцатом веке, обладали способностью носить свое прошлое и при надобности восстанавливать его день за днем.