Геннадий Гор - Гости с Уазы

12 Мы с Колей Вечиным стояли в коридоре и ждали конца эксперимента, которому подверг себя мой отец. Я тревожился за отца. Он был стар, хотя само понятие старости казалось ему пережитком эпохи наивного антропоцентризма. С годами здоровье его ухудшалось. И кто знает, может быть, сейчас, слившись с Кумби, он сидит в гибнущем космолете и ждет ответа, которого ждал я и так и не дождался из-за того, что Коля Вечин поспешил отключить меня. - А много в жизни Кумби было трагических эпизодов? - спросил я Колю. - Да, было немало. Писатель Уэсли-второй, с которым Сироткин конструировал аппарат, считает, как считали это древние греки, что трагедия - это вершина искусства. - У Кумби совсем не трагический характер. Кумби веселый, милый, чуточку беззаботный... - Уэсли, - перебил меня Вечин, - искал трагического не в характере задуманного им героя, а в самих обстоятельствах. По-моему, он перестарался. - Ты в этом уверен? - Меня убеждает твоя седина. - Сейчас не до шуток, Коля. У моего отца больное сердце. - Но он не так впечатлителен, как ты. Он не привык щадить себя. Твой отец это делает для науки. Он хочет на своем собственном опыте убедиться в возможности моделирования личности, заменяющей личность космонавта или исследователя космоса. Кроме того, ты же слышал, он ищет пути к познанию "я" уазца, уазской личности, уазского видения. - Тебе хорошо здесь говорить. А попробовал бы посидеть или "повисеть" в гибнущем корабле! Не так-то уж там весело. - Потому-то я и поспешил тебя отключить. А то ты стал бы совсем стариком. И не забывай: я ведь тоже не раз подключал себя к Кумби. И где только с ним не бывал! Но у меня нервы крепче, чем у тебя. Ни одного седого волоса. - Я думаю, нервы тут ни при чем. Ты, наверно, не сливался с ним полностью. Ведь когда читаешь роман или повесть, сочувствуешь герою, но все время смутно осознаешь, что он - не ты. - Я этого тоже не осознавал. Ведь Кумби не персонаж романа. Он характер, личность. Это неважно, что он не из крови и плоти. - Философы утверждают, что личностью может быть только человек. - Не все философы. Вопрос спорный. Ведь личность связана с памятью, с историей индивида. А память можно создавать искусственно, да еще как! Ты имел возможность в этом убедиться. - Вот мы с тобой тут спорим, а мой отец... - Смотри. Вон oн идет. Я быстро оглянулся. По коридору шел мой отец с Евгением Сироткиным. Казалось, он помолодел. Глаза его блестели. Он улыбался. До меня донеслись его слова: - Отличный аппарат, Евгений. Я получил большое удовольствие, совершив это путешествие. Через неделю я, с разрешения своего строгого отца, перешел из лаборатории машинного перевода в лабораторию, которую возглавлял Евгений Сироткин. Теперь я мог в любое время соединить себя с Кумби, но я не делал этого: пока не решался повторить рискованный опыт.

13 Вот уже два дня как мы с Колей Вечиным здесь, где прошло наше детство. Лесное Эхо не изменилось. Изменились мы. В школе тот же самый директор, который не любил Алика. Мы спросили его: - Где ваш знаменитый лирик? Нельзя ли послушать его стихи? - Нельзя, - сказал нам директор строго, словно мы были еще школьниками. - Почему нельзя? - Потому что педагогический совет нашел это безнравственным. - Что? Поэзию? Директор покраснел от гнева, но сдержался: - Не поэзию. А профанацию поэзии. Ваш искусственный соловей был выброшен вместе с хламом. - Я расскажу об этом своему отцу, - сказал я. - Едва ли он будет доволен тем, что вы выбросили подарок института, который он возглавляет. Мой отец не очень высокого мнения о... - Для меня принцип дороже мнения вашего отца. А выбросив искусственного соловья, я поступил согласно своим принципам. Мне не хотелось терять время и спорить с директором школы. Нелегкий он был человек, хотя и жил в Лесном Эхе, в краю быстрых рек, тихих озер и лесных троп. - Пойдем, Коля, - сказал я. Но Колю так быстро не уведешь. Коля разгорячился. - Хороши принципы - смотреть не вперед, а назад, - сказал он. Наконец мне удается увести Колю от обиженного директора. - Меня не это огорчает, - говорит мне Коля, - пусть он остается при своем мнении, этот заскорузлый антропоцентрист. Меня огорчает, что падает авторитет нашего института. Разве он бы посмел в прежние годы так говорить о твоем отце?! - Не посмел бы. - А почему все это? Потому что мы не можем расшифровать уазскую квант-телеграмму. - Ну довольно об этом, - говорю я. - Ты сейчас куда? - Да тут, к знакомым. А ты? Я промолчал, хотя и мог бы сказать, что иду в лес посмотреть любимые места. Но я шел не только для того, чтобы посмотреть знакомые места. Петляя среди сосен, елей, лиственниц и сибирских кедров, тропа вела меня к поляне, где обыкновенно гуляла Таня. Я не встречался с нею с тех пор как кончил школу и покинул Лесное Эхо. Правда, после того я видел ее много раз, доставая из кармана подаренную мне пластинку с ее возникающим изображением. В ладони у меня и в моем сознании появлялось ее смеющееся лицо, живое и ускользающее, мимолетное, как секунда. Всякий раз, когда я вынимал пластинку, я чувствовал, что все скользит и несется мимо меня и что Танино изображение играет со мной в жмурки, как любила играть Таня. Я шел по тропе и, когда дошел до поляны, крикнул: - Та-а-ня! Откликнулось эхо. Минуту спустя я не услышал, а скорей угадал чьи-то шаги. - Это ты, Буонарроти? Насмешливый голос Тани, а затем и ее смеющееся лицо - на этот раз не на мерцающей пластинке, а на самом деле. Она стояла всего в двух шагах от меня: - Ты изменился, Микеланджело. А я? Я взглянул на ее лицо и фигуру, ища изменений. Но она была та же, словно прошел всего день, а не два года со дня нашей последней встречи. - Нет, ты осталась прежней. И даже платье на тебе то же самое. Ты, как дриада, живешь среди этих деревьев. - Да, я живу среди деревьев. Я дочь лесничего. Я родилась здесь, в этом лесу. Прежде чем поселиться тут, мой отец прожил несколько лет на Марсе. Ему снились земные леса, сосновые и еловые ветви. Он скучал по Земле, но больше всего по ее лесам. И когда он вернулся на Землю, он поселился здесь вместе с моей матерью, родившейся на космическом корабле, выросшей на одной из больших станций Солнечной системы. Ее все называли здесь марсианкой. И она не любила леса, но жила здесь ради отца. А потом умерла, тоскуя по Марсу. Я осталась одна с отцом и братом... Отец мой встает всегда в одно и то же время - в четыре часа утра - и спешит в лес. Он любит рассказывать мне, как, живя на Марсе, он вспоминал земные деревья и реки. Но вот деревья и реки возле него, и все равно он по ним тоскует. - А ты? - спросил я. - Я? Я похожа на отца и на мать. Я люблю леса, но тоскую по Марсу, где никогда не бывала. А ты бывал? - На Марсе? Нет. - А на Венере? Я замялся и ответил неуверенно и не сразу: - На Венере, кажется, бывал. - Кажется... Как ты сказал? - Она рассмеялась. - Кому кажется? Тебе? Или должно казаться мне? - Я бывал и не бывал. Когда я сказал эту глупую фразу, я имел в виду Кумби, или, точнее, то состояние, в котором я пребывал. Таня смотрела на меня с таким выражением лица, словно догадалась о существовании Кумби. - Так ты все-таки бывал или не бывал на Венере? - Не бывал, - сказал я сердито. - Я оговорился. - Допустим. Затем ей, видно, стало жалко меня. Она улыбнулась. - А помнишь Алика и его стихи? - спросила она меня. - Директор сказал нам, что его уже нет. - В школе его нет. Он у нас. Я нашла его и принесла к себе. Отец мой очень удивился, когда он начал читать стихи. "Вещь, - сказал он мне, - и грустит. Странно". А я говорю отцу: "Талант может заставить грустить даже вещь". И теперь Алик живет у нас в лесу. - Живет? Ты не оговорилась? - Ты прав. Большей частью не живет, а пребывает, как все вещи. Но временами оживает, когда читает стихи. Ты надолго приехал? - Дня на два, на три. - А зачем? - Повидаться с тобой. Я все время думаю о тебе. Но наш институт далеко от твоих лесов. И вот теперь мне наконец удалось выбраться и прилететь. - Значит, ты все-таки вспомнил обо мне? - Вспомнил? Не то слово. Я все время думал о тебе. И когда оставался один, вынимал из кармана твое убегающее изображение. А ты еще спрашиваешь, вспоминал ли я. - Я думаю, что вспоминал не ты, а искусственное вспоминающее устройство. Мне брат рассказывал, что в вашем институте ученые и инженеры работают над заменой естественной памяти машинной. Правда ли это? - Правда. Через несколько лет они сделают ее. - И значит, через несколько лет вспоминать эти леса и меня будешь не ты! - А кто же? - Машина, которой ты поручишь это. - Я никогда не поручу это машине! Никогда! И сейчас я боюсь, что ты скажешь... - Что я скажу? - Что говорила всегда, встречаясь со мной: "Ну прощай! Мне надо идти!" - Мне действительно надо идти, Микеланджело. Меня ждет отец. Я должна накрыть на стол... мой отец не пользуется услугами роботов. - Почему? - Потому что они напоминают ему о его жизни на Марсе. Там все делают роботы. Без роботов там люди не смогли бы жить. А в лесу они не нужны. - Но вы же взяли к себе Алика. А ведь он тоже робот. - Он не робот, а поэт. Он лирик. - И все-таки он робот. Он искусственное существо. - Но стихи его безыскусственны. Они как звон и плеск воды в ручье, как свист лесной птицы. Почему это, Мика? - Почему? Это надо спросить у моего отца. Он спорил со своими противниками и уверял их, что создаст искусственного лирика. И вот он создал его. И это почти чудо - не человек, но вещь, наделенная мыслью и чувством. - Ты прав. Он наделен глубоким чувством. Я смотрел на Таню и вбирал в себя каждое мгновение, словно хотел остановить время. Но наступила минута, когда она сказала: "Прощай". - Прощай, Микеланджело, - сказала она и скрылась среди деревьев. - Прощай! - повторило лесное эхо.