Артем Абрамов - Чаша ярости

— Какую? — Петр знал ответ, но все равно спросил.

— Она у тебя одна. Вернее, он. Кукла-неваляшка по име Мессия. Звону много, а толку пока…

— Если в ней один звон, зачем вам моя игрушка? И зачем ломать? Пусть звенит. Многим нравится…

Петр говорил тихо — в отличие от громового Дэниса, — слови боялся выпустить наружу такую же ярость, только отнюдь не весе дую, а безжалостную и разрушительную. Он знал себя в таком состоянии и страшно боялся себя такого, потому что последствия никогда не умел просчитать: то ли дворец построит, то ли дворец разрушит. Как в сказке. Бывало с ним такое. Еще до прихода в Службу. И однажды — в броске, когда он оказался в том самом Аушвице, куда уж очень хотел попасть его коллега Мастер-девять Вик Сендерс.

А Дэнису, похоже, осточертела долгая душеспасительная беседа с бывшим подчиненным. Дэнис решил, что пора уговоров прошла, а явилась пора ультиматумов. Все точки расставлены, что непонятно — стало ясным, так зачем сопли жевать?

— Если мы будем вместе, — проорал он, стукая кулаком по столу так, что риделевский тонкий бокал упал, покатился по черной столешнице и свалился на пол, разлетевшись на мелкие хрустальные осколки, — если мы будем вместе, повторил для вящей ясности, — то Иешуа мы убедим послушаться. Есть только два понятия, которые в сумме и составляют механизм для разрушения ли, для созидания ли. Это — власть и сила. Всегда! Во все века! Сила и власть!

— Иешуа так не считает, — по-прежнему тихо, едва ли не шепотом сказал Петр.

— Повторяю: убедим! Как ты убедил его примчаться сюда из первого века, забив ему башку умными книжками. Ты же ему не христианскую сладкую литературу приволок, ты ж ему все — для одной цели: доказать, что мир покатился под гору и продолжает катиться без тормозов, а толкнул-то его он, Мессия. Он толкнул — ему и останавливать. Убедил раз? Убедишь второй. Я же сказал: ты не дурак. И он у тебя не дурак. Поймете правду. Она, как во все времена, — одна.

Вот ведь как можно повернуть происшедшее! Он, Петр, оказывается, так хотел сотворить Второе Пришествие, что умело воспользовался наивной одержимостью ученика, тенденциозно выстроил информационный ряд, уверил Иешуа в том, что виноват во всех бедах мира вообще и Веры, в частности, только он…

А может, так оно и было? Дэнис-то — умный, а он, Петр, всего лишь — не дурак…

— В том-то вся штука, Дэнис, — сказал Петр, вставая, выны-Ривая из кресла на волю, — что правд на свете полным-полно, а истина — одна. И она — в том, что однажды, давным-давно, мой Ученик и Учитель Иешуа сказал Фоме, тогда еще никакому не Апостолу. Вот что он сказал, Дэнис: «Я есть путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня».

— Демагогия! — Дэнис вскочил, откинув ногой кресло на колесах, и оно покатилось, покатилось, покатилось — большой у хозяина кабинет. — Ты меня расхожими цитатками не дави. Ты отвечай: работа или война? И учти: не с тобой война, ты для меня — никто, и звать тебя — никак, ты отсюда вовек не выйдешь, если я не захочу. А Иешуа без тебя — мой!

И не такой уж он оказался умник, Дэнис этот гребаный, а скорее даже дурачок. Ванька-встанька со звоном. Звону — много.

— Это вряд ли, — сказал Петр и, как некогда Иешуа, взмахнул руками.

И грузный гигант Дэнис легко взлетел в воздух, впечатался в стену — так, что рухнула с крюка картина, толково изображающая красные пятна на желтых полосках, а потом Дэнис оторвался от стены, подлетел к потолку, прилип к нему, как лягушка, распятая на дощечке препаратора. Замер, открыл рот, явно пытаясь что-то сказать, вернее, выдавить из себя фразу или хотя бы слово, но не в силах был, не в силах…

— Получается, что все-таки — война, — сказал Петр, сочувственно глядя на лягушку снизу вверх. — И получается, что все-таки — со мной.

И вышел сквозь стену.

Хотя этаж-то был весьма высоким — аж двенадцатым.

А Дэнис так и остался висеть.

ДЕЙСТВИЕ — 2. ЭПИЗОД — 6

КОНГО, КИНШАСА, 2160 год от Р.Х., месяц февраль

Петр покачивался в кресле, задумчиво глядя на стоящую перед ним бутылку с «Петрусом», подаренную Нгамбой и пока все еще закупоренную. Еще бы: Нгамба так явно намекал на высокий уровень раритетности — или все же эксклюзивности, если о вине? — содержащегося в бутылке напитка, что боязно было тратить его по какому-либо пустому поводу. Как обычно в одиночестве, беседовал сам с собой, беседовал вслух, по-русски, что честно признавал симптомом шизофрении в легкой, начальной стадии.

— Может, сейчас и открыть? Да нет, жаба душит… И повода не вижу… А какой должен быть повод?.. Что-то радостное: день ангела, рождение, свадьба, воскрешение старого друга — как Лазаря, например… А если там не вино, а уже уксус? Лет-то ему немало. Вот и отметишь рождение, свадьбу, воскрешение глотком доброго старого уксуса…

Похоже, бутылке сегодня опять откупориться не светит. Петр повертел ее в руках и, вздохнув, убрал в стеклянный шкаф. Пусть там стоит, глаза не мозолит. До поры. Придет же она когда-нибудь — пора рождений и свадеб…

Это был один из тех нечастых моментов, когда делать было абсолютно нечего. На улице — полуденная жара, кажется — все и вся кругом спит, разморившись под яростным тропическим солнышком. В голове — вялотекущий сумбур, в членах ватность и истома. Можно было бы найти кого-нибудь, — Иоанна, например, посидеть в баре за стаканчиком чего-нибудь холодненького — уж только не вина, поболтать об отвлеченном… Но — лень. Лень шевелить языком, лень Шевелить мозгами. К тому же известно, что Иоанн сейчас занят — наверное, единственный во всем Храме, кто при деле, хоть и личном: жара нипочем, он не прячется в кондиционированном климате штаба, он снаряжает «хаммер», чтобы поехать побороздить полигон! Вот молодчина — за весьма краткое время, что живет в двадцать втором веке, он успел освоить, похоже, все транспортные средства какие вообще способны перемещаться в пространстве. Не поленился, выпросил у Нгамбы реактивный джет, научился пилотировать. Лучшего пилота «элиминатора», чем Иоанн, наверное, во всей армии Конго не сыскать… Хорошо-то сие хорошо, только непонятно:-зачем ему это? Петр спросил как-то, Иоанн ответил, улыбнувшись:

— Хобби.

Странное хобби для кумранского затворника, крестителя сынов Израильских, врага Иродиады, жены Ирода Антипы, псевдообез-гяавленного и возрожденного внове уже не Предтечей, но Богословом, тоже человеком-легендой, а потом волею Иешуа очутившегося в двадцать втором веке и легче легкого прижившегося там, даже любимую Марфу свою, сестру Лазаря, малость запамятовавшего: соблазнов-то кругом сколько! Однако соблазны оказались техническими, двигающимися по земле, воде и воздуху, скоростными, опасными…