Род Серлинг - Полуночное солнце (Сборник с иллюстрациями)

— В слоуновском доме? — спросил малыш.

Глаза Мартина чуть расширились.

— Верно. Вы все еще называете его так?

— Все еще называем его как?

— Слoуновским домом. Моя фамилия Слоун. А зовут меня Мартин. А тебя?

Он протянул малышу руку, но тот отодвинулся и насупился.

— Ты не Мартин Слоун, — сказал он обвиняющим тоном. — Я знаю Мартина Слоуна, и ты — не он.

Мартин рассмеялся.

— Я не Мартин Слоун, вот как? Что ж, посмотрим, что скажут водительские права.

Он полез в нагрудный карман за бумажником. Когда он поднял глаза, малыш со всех ног бежал по улице. Он свернул в ворота дома, стоящего напротив дома Мартина, промчался по лужайке и скрылся за дверью. Мартин медленно поднялся и не спеша пошел дальше. Он подумал, что много-много лет не ходил так медленно. Дома и лужайки проплывали мимо, и он впитывал их. Он и не хотел спешить. Он не торопясь смаковал окружающий его мир. Вдалеке слышался. детский смех и позвякивание колокольчика тележки с мороженым.

Все сошлось: вид, звук, настроение; В горле стоял комок.

Он не мог сказать, сколько времени так шел, но вдруг осознал, что стоит в парке. Парк нисколько не изменился — как аптека, как дом. По-прежнему стоял павильон с круглой сценой для оркестра.

По-прежнему кружилась карусель, полная детишек, и металлическая диссонирующая механическая музыка гнала ее круг за кругом.

Все те же деревянные лошадки, те же тележки с мороженым и леденцы на льняных нитях. И дети. Короткие штанишки и майки с Микки Маусом. Леденцы на палочках, стаканчики с мороженым, смех и хихиканье. Язык детства. Музыка… симфония дета. Звуки кружились вокруг Мартина. Механическая музыка, смех, дети. Снова комок в горле. Снова сладостная горечь. Все это он оставил так далеко, а теперь все это было так близко.

Мимо проходила симпатичная молодая женщина с коляской. Она остановилась, увидев то выражение лица, с которым он глядел на карусель. Она никогда не видела таких лиц. И она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ.

— Прекрасное место, правда? — сказал он.

— Парк? Ну конечно.

Мартин кивнул в сторону карусели.

— Это ведь часть лета, верно? Музыка, карусель.

Женщина рассмеялась.

— И леденцы на нитке, и мороженое, и духовой оркестр.

Улыбка сошла с лица Мартина. Она сменилась выражением напряжения и тоски.

— На свете ничего не может быть лучше, — тихо проговорил он. — Ничего лучше лета и ничего лучше, чем быть ребенком.

Женщина глядела на него. Что-то такое было в этом человеке.

— Вы здешний?

— Был когда-то. Я жил в паре кварталов отсюда. Я помню эту сцену. Боже, еще как помню. Я убежал вечером из дому, лежал на траве, глядел на звезды и слушал музыку. — Голос его чуть зазвенел. — Я играл в футбол на том поле. Третьим базовым. И я вырос на этой карусели. — Он ткнул пальцем в сторону концертного павильона. — А на том столбе я однажды летом вырезал свое имя. Мне было одиннадцать лет, и я вырезал свое имя прямо…. — Он замер, глаза его расширились.

На перилах павильона сидел мальчишка и что-то вырезал на столбе перочинным ножом. Мартин Слоун медленно подошел к нему.

Он почувствовал волнение, которого никогда не испытывал раньше.

Было и жарко, и холодно, и неистово колотилось сердце. Это был и удар, и удивление, и загадка, которой он не мог разгадать. Он глядел на мальчишку и видел себя двадцать пять лет тому назад. Он глядел на себя самого. Он стоял, качая головой, щурясь от солнца, и вдруг увидел, что мальчишка вырезает на столбе. Неровные буквы складывались в имя: Мартин Слоун. У Мартина остановилось сердце. Он поднял непослушную руку в сторону мальчишки, который только теперь заметил, что на него смотрят.

— Мартин Слоун. Ты Мартин Слоун!

Мальчишка испуганно соскочил с перил.

— Да, сэр, но я не хотел ничего такого, честно. Многие вырезают здесь свои имена. Честно. Не я первый…

Мартин шагнул к нему.

— Ты Мартин Слоун. Конечно, ты Мартин Слоун, кем же еще тебе быть. Именно так я и выглядел.

Он не отдавал себе отчета в том, что голос его неожиданно зазвучал громко, и, конечно же, не мог видеть, какое напряжение появилось на его лице. Мальчишка попятился и стрелой метнулся вниз по ступенькам.

— Мартин! — крикнул вдогонку Слоун. — Мартин, пожалуйста… вернись! Пожалуйста, Мартин!

Он кинулся за ним, но мальчишка уже затерялся в многоцветной толпе шортиков, маек с Микки Маусом и хлопчатых платьев матерей.

— Пожалуйста, Мартин! — крикнул вслед ему Слоун в попытке найти его. Пожалуйста… не бойся. Я не хочу тебе зла. Я просто хотел… я просто хотел спросить тебя кое о чем.

— Я просто хотел рассказать тебе, — сказал он тихо, скорее для себя самого. — Я просто хотел рассказать тебе, как оно все будет.

Он повернулся и снова увидел рядом ту женщину. Он закрыл глаза и в смущении и замешательстве провел рукой по лицу.

— Не знаю, — сказал он. — Я действительно не знаю. — Он открыл глаза и уронил руку. — Если это сон… лучше бы мне проснуться. — Он снова услыхал смех, механическую музыку, голоса детей. — Я не хочу, чтобы это оказалось сном, — сказал он. — Господи, как мне не хочется, чтобы это оказалось сном.

Когда он снова взглянул на женщину, в глазах его стояли слезы.

— Я не хочу, чтобы время шло, понимаете? Я хочу, чтобы так было всегда.

Молодая женщина так и не поняла, что такое было в этом человеке, из-за чего она чувствовала жалость к нему. Она хотела помочь, но не знала как. Она глядела, как он повернулся и пошел из парка, и она до самого вечера думала о нем: о странном человеке-с напряженным лицом, который был влюблен в парк.

Мартин знал, куда должен теперь пойти. Это было все, что он знал. Кроме того, что с ним произошло нечто странное. Нечто нереальное. Он не был испуган. Просто встревожен. Он вернулся на Оукстрит и остановился перед своим домом. Он вновь ощутил, как нахлынули на него воспоминания. Он подошел к парадному, поднялся по ступенькам и позвонил. Он весь трепетал, не зная почему. Он услыхал приближающиеся шаги. Открылась дверь. Из-за сетки, затягивающей дверной проем, на него глядел человек.

— Да? — сказал этот человек.

Мартин Слоун ничего не ответил. На какое-то мгновение он потерял дар речи. Восемнадцать лет назад он присутствовал на кремации отца. Это было дождливым, холодным и ветреным мартовским днем.

А теперь он смотрел через дверную сетку на такое знакомое лицо.

Квадратная челюсть, глубоко посаженные голубые глаза, прекрасные черты, придающие лицу выражение усмешки и умудренности одновременно. Лицо его отца. Лицо, которое он так любил. И он смотрел на него через дверную сетку.