Николай Дашкиев - «Властелин мира»

«Пятьсот плюс триста – восемьсот! – думал Джек Петерсон, усаживаясь в кресло перед интегратором. – Следовательно, каждая кассета стоит сто миллионов долларов!»

Но слишком далеко было до воображаемого счастья! Едва надев шлем, Джек услышал:

– …А не поздно ли, Бетси?

– О, нет, нет, Генри! Я хочу, наконец, видеть ваши чудеса!

Итак, Харвуд с дочерью миллионера все же идут сюда. Приближается минута, которая должна решить все.

Джека охватило странное спокойствие. Обшарив взглядом комнату, он остановил свой выбор на массивном бронзовом пресс-папье: в сильных руках оно могло послужить страшным оружием. Определил на глаз расстояния до главных предметов, чтобы запомнить их взаимное расположение. Поднял и положил на стол отброшенный ранее карандаш. Выключил интегратор. На ощупь двинулся к двери. Встал за портьерой, сжимая в руке пресс-папье.

Проходила минута за минутой. Шагов в коридоре не было слышно.

Ожидание становилось невыносимым.

– Ну, иди же, иди! – шептал Петерсон, едва сдерживая противную дрожь мускулов.

Он принадлежал к категории людей, способных на решительные, даже безрассудные поступки, но лишь в минуты аффекта. Малейшее промедление расшатывало его волю, будило сомнение в целесообразности задуманного, заставляло искать иной, лучший выход из положения.

Вот так случилось и теперь. Возбуждение начало сменяться апатией, безразличием. Призрак золотого тельца уже не смущал его душу. Больше всего в мире в эту минуту ему хотелось оказаться в постели и уснуть.

Может быть, именно потому Джек и упустил единственный удобный момент.

Петерсон ожидал Харвуда со стороны коридора. А босс и дочь миллионера появились неожиданно, внезапно, как из-под земли. Стена у бетонной глыбы легко скользнула вниз, и тогда оказалось, что кабинет Харвуда лишь часть громадной лаборатории.

Петерсона и Харвуда отделяло расстояние чуть больше метра. Стоило лишь напрячь мускулы, прыгнуть и…

Но пораженный, ослепленный ярким светом Джек Петерсон в первое мгновение растерялся, а когда спохватился – было уже поздно. Харвуд и Бетси Книппс подошли к грандиозному сооружению, стоявшему на бетонном фундаменте посреди лаборатории.

Это было нечто похожее на увеличенного в тысячи раз жука-плавунца, который подобрал под себя ноги, но вряд ли хоть один из этих водяных жителей имел столь безукоризненно обтекаемую форму и такой совершенный панцирь из прозрачной пластмассы. А когда Харвуд нажал на какую-то кнопку, сходство еще более усилилось: под панцирем начали мерцать и пульсировать многочисленные огоньки радиолампочек, – так, словно сооружение ожило и вот-вот сдвинется с массивного пьедестала, уничтожая все на своем пути.

Никель и стекло, пластмасса и провода, причудливые катушки, переключатели, циферблаты приборов – все в целом создавало величественную, неповторимую картину. Двое людей, стоявших у этого сооружения, казались жалкими, беспомощными муравьями.

Бетси Книппс посматривала на главный интегратор с восхищением и даже страхом.

– О, какая феерия! – прошептала она. – Так это и есть тот мозг, с которым не в силах состязаться мудрейшие из мудрейших?!

– …и который полностью покорен вам! – галантно докончил Харвуд.

– В таком случае я хочу немедленно воспользоваться своим правом!

– Нет, Бетси… – Харвуд пригладил рукой волосы и, ведя под руку дочь миллионера, направился к дивану. – Не стоит. Это страшная машина… Садитесь, милая. Лучше помечтаем вдвоем. Вы слышали о профессоре Темплере?

Бетси, беззаботно качая ногой, наморщила нос:

– А, это тот сумасшедший поп?

– Нет. Весьма трезво рассуждающий физик, специалист по автоматике и телемеханике. Он сконструировал прибор с претенциозным названием «радиомозг». Этот аппарат имеет одиннадцать тысяч радиоламп и занимает трехэтажное здание; решает сложнейшие математические задачи, реагирует на цвет, звук…

– А в вашем аппарате, вероятно, сто тысяч ламп?

– О, нет! – самодовольно улыбнулся Харвуд. – Меньше тысячи!.. Так вот, этот Темплер выдвинул невероятно смелую гипотезу о создании мыслящих роботов. Машина с самым примитивным, звериным сознанием, автомат, слепо выполняющий приказы умного сильного человека, – разве это не идеальный солдат, рабочий, фермер?! Мыслящие машины, брошенные против коммунистов, в течение нескольких недель установят на земле золотой век. Мыслящие машины не предадут и не повернут оружие против нас. Пусть они будут гибнуть сотнями и тысячами, – другие, еще более примитивные мыслящие автоматы на заводах восполнят убыль в стальных армиях… Рабочих – уничтожить. Фермеров – стерилизовать. Города – разрушить. Пусть на земле воцарится золотая эра избранных людей!

Харвуд был страшен. Его высокий лоб с прилипшими к нему реденькими волосами побагровел, тонкие губы хищно искривились, пальцы судорожно обхватили колено. Дочь миллионера смотрела на него с восхищением.

А Джек стоял в своем укрытии пошатываясь. Услышанное выходило за пределы самого разнузданного воображения.

Кровь… Озера, моря, океаны крови – вот что принесут с собой мыслящие машины… Нет, этого не должно случиться!

– Профессор Темплер прав… – уже спокойнее продолжал Харвуд. – Новый мир, действительно, нужно воздвигнуть на плечах роботов. Но мой коллега, к сожалению, не учитывает современного уровня техники. Если несложная в сущности машина для вычислений оборудована одиннадцатью тысячами радиоламп, пусть микрогабаритных, то сколько же их понадобится для мыслящего самолета, например?.. Сто тысяч?.. Миллион?

Харвуд умолк и, привлекая к себе дочь миллионера, зашептал:

– Я пошел по иному пути. Роботами, автоматами у меня станут живые люди. То есть не люди, а всяческие негры, китайцы и прочие. Вот эта машина… – он показал на агрегат среди зала, – эта машина может воспроизводить записанные на пленку чувства ужаса, невероятной боли, голода, радости, опьянения – чего угодно!.. Настанет час, и я с ее помощью внушу миллионам людей звериную ненависть друг к другу. Пусть это будут русские и китайцы, например. Они перегрызут друг другу глотки!..

– А… мы? – Бетси Книппс дрожала.

– Мы?! – Харвуд злобно захохотал и, подбежав к интегратору, – схватил «радиошлем». – Вот ваша корона «Королевы вселенной»! Пусть она не блещет алмазами, но с ней вы приобретете неземное блаженство!.. Смотрите, я включаю прибор. Через минуту вы увидите и услышите то, что скрыто для прочих смертных навсегда!

Харвуд надел «радиошлем». И в то же мгновение Джек Петерсон понял, что медлить нельзя: Харвуд услышит его дыхание, биение сердца, запах…