Повести и рассказы - Джо Хилл

Моему сыну сейчас двенадцать, он со своей мамой живет в Бока-Ратоне, но до его семи мы жили вместе, и я помню, как выматывали нас сырые холодные дни, когда все застревали дома. А для брата любой день был сырым и холодным, но, в отличие от других детей, он развлекал себя сам. Спускался в подвал сразу после школы и кропотливо возился там с одной из своих здоровенных, бесформенных, очень сложных и совершенно бесполезных конструкций.

Первой его любовью стали искусно составленные из картонных стаканчиков башни и замки. Помню, как он впервые такую соорудил. Наступил вечер, все мы — родители, я, брат — собрались у телевизора для одного из немногих семейных ритуалов — просмотра «МЭШ»[17]. Однако к моменту второго перерыва на рекламу мы позабыли про игру Алана Алды и компании и во все глаза таращились на Морриса.

Отец сидел рядом с ним на полу. Сперва я подумал, что он помогает ему строить. Отец и сам был склонен к аутизму — стеснительный и неуклюжий, по выходным он весь день не вылезал из пижамы и почти не поддерживал социальных связей с миром, за исключением общения с мамой. Он ни разу не выказывал какого-либо беспокойства насчет Морриса и частенько, распластавшись рядом с ним, разрисовывал очередной картонный мир солнечными лучами и палочными человечками. Но в этот раз он предоставил сыну действовать самостоятельно, так же озадаченный тем, что из всего этого выйдет, как и все остальные. Моррис собирал, составлял и выстраивал, его тонкие пальцы порхали то тут, то там, расставляя стаканчики так стремительно, что это напоминало трюки фокусника или движения робота на автоматизированной линии сборки — без колебаний, без видимых размышлений. Зачастую он даже не смотрел на то, что творили его руки, поглядывая вместо этого на коробку со стаканами, будто прикидывая, сколько осталось. Башня росла и росла, стаканчики мелькали так быстро, что у меня временами перехватывало дыхание от невероятности происходящего.

Пришлось открыть вторую коробку, однако вскоре опустела и она. Когда брат завершил сооружение — папа отдал ему уже все бумажные стаканы, какие только нашлись в доме, — башня в окружении защитной стены с открытыми воротами была высотой с Морриса. Из-за торчащих кверху дном стаканчиков постройка смотрелась зубчатой, а промежутки между ними походили на узкие бойницы. Всех нас впечатлила скорость и уверенность, с которой Моррис ее возводил, но сама по себе она не казалась очень уж замысловатой. Такую мог бы построить любой пятилетка. Что в ней было примечательного — так это скрытые возможности, которые она в себе таила. Каждому было ясно — Моррис мог строить и строить, добавляя небольшие дозорные башни, надворные пристройки — словом, сооружать целое картонное селение. А когда стаканы закончились, Моррис посмотрел по сторонам и рассмеялся; прежде я никогда не слышал его смеха — высокий, режущий звук, неумелый и скорее тревожный, чем радостный. Он еще и хлопнул в ладоши — коротко, как махараджа, отсылающий прочь слугу.

И, разумеется, эта башня отличалась от творения любого другого пятилетки тем, что каждый нормальный мальчишка собрал бы такую с одной целью: врезать по ней изо всех сил, чтобы увидеть, как стаканы раскатятся, запрыгают, застучат! Я, будучи тремя годами старше, во всяком случае, поступил бы именно так: прошелся бы вдоль стен, круша их обеими ногами, как мини-Годзилла, ради чистой радости раздолбать что-то столь большое и тщательно выстроенное.

В каждом ребенке сидит эдакий чертик. Предположу, положа руку на сердце, что во мне этот чертик был покрупнее, чем в остальных. Склонность рушить все вокруг сохранилась и во взрослом возрасте, затронув личную жизнь, посему моя жена выразила свое неодобрение в виде заявления на развод и нашла желчного адвоката, простых человеческих чувств в котором было примерно столько же, сколько в дереводробилке, — он и в суде действовал с эффективностью безжалостной машины.

Моррис же, быстро потеряв интерес к законченной работе, попросил соку. Отец повел его на кухню, по дороге заверяя, что завтра принесет огромную коробку стаканчиков, чтобы сложить из них в подвале еще один замок, выше прежнего. Что касается меня — я поверить не мог, что такую вот штуку можно запросто оставить нетронутой. Противиться соблазну было решительно невозможно. Я сполз с кушетки, боком шагнул к постройке… и тут же был схвачен за руку матерью. «Даже не вздумай!» — говорил ее тяжелый, глаза в глаза, взгляд. Никто из нас не произнес ни слова, я выдернул руку и ретировался.

Мама любила меня, но в эмоциональном плане держала меня на расстоянии вытянутой руки. В отличие от отца она отлично видела, что я из себя представляю. Как-то раз, плескаясь на мелководье Уолденского пруда, я швырнул камнем в мальчишку помладше, который меня обрызгал. Камень с противным шлепком попал ему в руку выше локтя, оставив громадный лиловый синяк. С этой минуты и до конца лета я не купался, хотя мы продолжали ходить на пруд каждую субботу, чтобы Моррис мог неуклюже там поплескаться — кто-то заверил родителей, что вода имеет терапевтический эффект, и мама была так же твердо уверена в том, что Моррис должен плавать, как и в том, что не должен я. Мне позволяли торчать рядом с ней на песке, не отходя далеко от нашего пляжного полотенца. Читать разрешалось, а вот играть или хотя бы разговаривать с другими детьми — нет. Сейчас, вспоминая, я не могу обвинить ее в излишней строгости как в тот раз, так и в другие. В отличие от остальных она замечала во мне дурные черты, и они ее беспокоили. Она чувствовала мой потенциал, но вместо гордости и восхищения он вызывал в ней желание взять меня в ежовые рукавицы.

Башня, что Моррис сотворил в гостиной за полчаса, оказалась лишь бледной тенью того, что он смог выстроить в помещении в три раза большем, имея под рукой столько бумажных стаканчиков, сколько душа пожелает. За год брат кропотливо соорудил эстакаду, которая обвивала весь наш просторный, хорошо освещенный подвал, а если распрямить ее, заняла бы не меньше четверти мили; гигантского сфинкса; и огромное круглое иглу, в котором мы помещались вдвоем, хотя вход был такой низкий, что внутрь я мог только проползти.

Какое-то время Моррис строил копии известных зданий из лего, а позднее переключился на домино, сооружая изящные соборы с десятками идеально сбалансированных, стремящихся к потолку шпилей цвета слоновой кости. Когда ему исполнилось девять, он ненадолго прославился — во всяком случае, у нас в Фэллоу. Бостонская «Кроникл» посвятила ему