Северина и Адский Кондор - Вера Александровна Петрук

случится, поэтому запрокинула голову в предвкушении неги и, не в силах сдержаться, застонала. Голова Касьяна опустилась к моим бердам, и я почувствовала простыни под обнаженными ягодицами – пижамные штаны с меня бесцеремонно стянули.

На миг мелькнула грешная мысль: почему бы не подождать? Мои пальцы ласково перебирали его волосы и совсем не хотели делать то, что я была должна. Из горла вырывались рваные стоны, сердце бешено грохотало, в ушах гремели барабаны страсти. Касьян творил невообразимое с моим телом, и я едва снова не проиграла ему.

Помогли Ленка, Медведка, Жало и другие жертвы Адского Кондора, оставшиеся для меня безымянными.

Мои пальцы в последний раз погладили его по волосам, прощаясь.

Я свернула ему шею, и какое-то время так и лежала – с его головой между своих ног.

«Убить демона недостаточно, – послышался голос Жало. – Он оправится от любых ран, даже если ты его расчленишь. Но есть один способ».

Жало была права. Я не могла раскисать – у меня не было на это ни права, ни времени. Касьян мог очнуться в любой момент. Передвигаться по палате со сломанной ногой было сложно и болезненно, но свою одежду, сложенную аккуратной стопкой на комоде в дальнем углу, я заприметила давно. К счастью, обыскивать ее никто не стал, и нож, спрятанный в потайном шве, оказался на месте.

Мне показалось, что я ковыляла до Касьяна целую вечность. Наверное, та еще была картина – полуобнаженная девица с загипсованной от бедра ногой, с ножом в руке и с выражением адских мук на лице. Мне казалось, что я собираюсь резать саму себя. Меня спасло то, что на время своего визита Касьян отключил камеру в палате, иначе моя задумка не удалась бы.

Каким бы всемогущим ты ни был, но, если охотишься на Ведьму, нанять телохранителя стоило бы, дала я мысленный совет мертвому Касьяну. А лучше – нескольких.

Мне никогда не приходилось вырезать у человека сердце, но Жало, давно вынашивающая эту идею, насобирала достаточно медицинских учебников и атласов, демонстрирующих, как это сделать. Книги хранились у нее в погребке под землянкой. Их знатно потрепала плесень, но суть я уловила. Мысль вырезать Адскому Кондору сердце подсказал моей бывшей наставнице один старик-шаман, когда она отправилась по Южной Америке в поисках ответа на то, как спастись от Сердцееда. Может, шаман имел в виду какого-то другого демона, ведь Адский Кондор утверждал, что с нашим миром не имел ничего общего, но выхода у меня не было. Касьян не разбился, упав с моста, и даже умудрился вытащить с того света меня, хотя теперь его мотив был ясен: он старался спасти свою последнюю жертву из любви к себе.

К счастью, Адский Кондор не очнулся, потому что, если бы я взглянула в его глаза, то, непременно, сломалась бы. Сидя на Касьяне, который лежал на залитых кровью простынях, я поднесла окровавленный серый комок к своему лицу, внутренне содрогаясь от того, что велела Жало напоследок. То были ее последние слова.

– Съешь его! Только так ты уничтожишь Адского Кондора.

Глава 24

Когда все закончилось, я, дрожа от тошноты и отвращения к самой себе, сползла с кровати и поковыляла к двери. Убегать из больницы с переломанной ногой – то еще «удовольствие». И хотя я клялась, что оглядываться не стану, в дверном проеме не выдержала и посмотрела на Адского Кондора.

Тело Касьяна с развороченной грудной клеткой потеряло плотность и мерцало, будто таяло наяву. Сквозь него все четче просматривалась прикроватная тумбочка и окно. Прошло еще несколько секунд, и от Адского Кондора остались лишь призрачные очертания. Наверное, так умирали демоны. А может, он все-таки сумел перенестись в свой мир, ведь я по-прежнему любила его.

Если даже Касьян не умер, то, определенно, что-то умерло во мне. Как бы там ни было, но мяса я есть никогда больше не смогу.

Из столицы я не уехала. Устала от беготни настолько, что решила – будь что будет. Тихие провинциальные городки настораживали, в них мерещились маньяки, враги из прошлого и новые демоны, поэтому я решила послушать совета Жало и не суетиться. Сняла комнату в спальном районе подальше от центра и не высовывалась, ожидая со дня на день, когда за мной явятся – полиция, следователи, люди Касьяна, наемники Грача или кто-нибудь еще из прошлого, кто решил свести со мной счеты. Момент для разборок со мной был подходящий. Не то чтобы я ждала смерти, но способность к сопротивлению у меня была нулевой.

Прошла неделя. Фамилия Корнеевых в новостях не мелькала, никто не спешил меня арестовывать. Я прислушивалась к чувствам, но душа и сердце онемели, выдавая скупые эмоции, копаться в прошлом не получалось. Лицо Касьяна, которое я старательно вызывала в памяти, подозрительно быстро теряло черты, и к концу недели я вдруг поняла, что не могу вспомнить его целиком. Осталось лишь общее ощущение страха, ненависти и… любви. Наверное. Убедившись, что разобраться в своих чувствах не могу, я решила в них больше не копаться. Что сделано – то сделано. Если Касьян и успел наслать на меня проклятие за свою смерть, то оно вступило в силу немедленно. Такой одинокой я себя давно не ощущала. Всегда полагая, что я – одиночка, волчица, которая гуляет сама по себе, я вдруг окунулась в омут изоляции, которая опутала и тянула на дно – с каждым днем все сильнее.

Простившись с прежним образом жизни (и работой – будь она проклята!), я не смогла расстаться с привычками, которые во мне проросли. Держалась от людей подальше, неосознанно выбирая уединенные места и уверяя себя, что мне никто не нужен. Никто, кроме Касьяна.

Оставалось надеяться, что со временем безумие по Адскому Кондору пройдет, но тут вспоминалась Жало, которая умерла с его именем на устах. Изучив все варианты убийства демона, Жало призналась, что, если бы он позвал ее, она вернулась бы к нему и предпочла умереть у его ног. Слышать такое было страшно, а представлять себя на месте проигравшей жертвы Адского Кондора – еще страшнее.

Потом в один день грянули две новости.

Стояло серое утро марта, накрапывал дождик, но температуры держались низкие, и зелень пробуждаться не спешила. Люди хмуро бежали мимо окон кафешки, где я засела как минимум до обеда. Глазела на прохожих, цедила горький кофе и очень медленно думала о жизни – грядущей и прошлой. О прошлом думать получалось легче, чем о