Повести и рассказы - Джо Хилл

Мы и в самом деле были счастливчиками, пожалуй, даже чересчур. Наверное, это несправедливо: ведь вся наша семья — бездельники, живущие за счет трастового фонда. Папа всегда уделял мне куда больше времени, чем другие отцы. На работу он уезжал после того, как я уходил в школу, а к тому времени, как заканчивались уроки, уже ждал меня дома. Если не было никаких дел, мы ехали играть в гольф. Мама — красивая, еще молодая женщина тридцати пяти лет, склонная к разным шалостям, и мои приятели ее просто обожали. Я даже подозревал, что кое-кто из них, хотя бы Люк Редхилл, в своих влажных мечтах представляли себе именно ее — поэтому и ко мне относились по-дружески.

— А почему ты считаешь, что на озере безопасно?

— Это тебе кто сказал?

— Зачем же мы туда едем?

— Едем, чтобы разжечь уютный огонь в камине, поспать допоздна, — пожала плечами мама, — наесться на завтрак оладьев и до обеда ходить в пижамах. Да, мы опасаемся за свою жизнь, и все же это не повод прозябать все выходные.

Она положила руку на папин затылок, играя с его волосами, и вдруг напряглась, вонзив ноготки ему в шею.

— Джек… — пробормотала она, быстро глянув в темноту за окошком. — Пригнись, Джек, пригнись!

Мы выехали на шестнадцатую дорогу — длинное прямое шоссе с узкой разделительной полосой, в разрыве которой припарковался какой-то автомобиль. Как только мы его миновали, водитель включил фары. Я на секунду обернулся, рассматривая машину, и нырнул вниз. Элегантный серебристый «Ягуар» вырулил на дорогу и набрал скорость, следуя за нами.

— Говорила тебе — не попадись на глаза незнакомцам! — сказала мама. — Давай быстрей, Генри. Оторвись от них!

Папа придавил педаль газа, и мы понеслись в темноту. Я привстал на колени и вцепился в сиденье, напряженно вглядываясь в заднее окно. С какой бы скоростью мы ни ехали — та машина не отставала, проезжая повороты со спокойной, угрожающей уверенностью. Я едва дышал от волнения. Мимо проносились дорожные указатели — так быстро, что и не прочитать.

«Ягуар» преследовал нас мили три, после чего свернул на стоянку придорожной закусочной. Я повернулся. Мама держала в губах сигарету, приложив к ней пульсирующий оранжевый глазок прикуривателя. Отец, сбавив скорость, тихо напевал под нос, покачивая головой в ритм незнакомой мелодии.

* * *

Я бежал сквозь ночь, не разбирая дороги, и кинжальные порывы ветра били мне в спину и в затылок. Мама догнала меня, и мы бросились к крыльцу. Коттедж у самой воды стоял с темными окнами. Отец заглушил двигатель, выключив фары, а дом стоял практически в лесу, и фонарей на подъездной дорожке не было. Чуть дальше блеснуло озеро — словно дыра в теле земли, заполненная кромешной тьмой.

Мама открыла дверь и пошла по коридору, зажигая свет. Центром коттеджа была обычная, хоть и большая комната с выступающими балками потолка и бревенчатыми стенами со свисающими с них ошметками красноватой коры, как в экоотеле. Слева от двери стоял комод с зеркалом, затянутым черной тканью.

Пытаясь отогреться, я сунул руки в карманы и подошел к комоду. Сквозь полупрозрачную черную кисею на меня глянула туманная, размытая фигура — мое собственное отражение. Сделав шаг назад, я заметил маски. Зеркало покоилось на двух тонких опорах, с каждой из которых свисало несколько масок наподобие тех, что носил Одинокий рейнджер, — закрывающих лишь глаза и часть носа. К одной из них, усеянной блестками, были приделаны усы. Надев такую масочку, становишься похожим на мышь, обсыпанную алмазами. Еще одна — из богатого черного бархата — отлично подошла бы какой-нибудь куртизанке, направляющейся на бал-маскарад при дворе короля Эдуарда.

Остальные комнаты коттеджа также были искусно украшены масками, свисавшими с дверных ручек и спинок стульев. Одна из них гневно взирала на меня с каминной полки — этакий сюрреалистический демон из лакированного алого папье-маше с кривым клювом и перьями вокруг глаз. В такой здорово играть «Красную смерть» в постановке по Эдгару По.

Самая неприятная висела на запоре одного из окон. Перекошенная, прозрачная, она смотрелась точь-в-точь как человеческое лицо, высеченное из неправдоподобно тонкой ледяной пластинки. Я даже вздрогнул, заметив, как маска словно выступает из оконного стекла. Полное ощущение, что на крыльце парит призрак, вглядываясь мне в глаза.

Дверь распахнулась, и в дом вошел нагруженный багажом отец. Из-за спины раздался голос мамы:

— В юности мы с твоим папой частенько сбегали сюда ото всех на свете. Постой-ка… Придумала! Давай сыграем? Пока не уедем, ты должен догадаться, в какой комнате мы тебя зачали.

Маму хлебом не корми — дай только смутить меня откровенными воспоминаниями о подробностях их с папой отношений. Я нахмурился, бросив на мать укоризненный (уж насколько вышло) взгляд, и она расхохоталась. Каждый из нас идеально сыграл положенную ему роль.

— Почему все зеркала занавешены?

— Даже не знаю, — сказала мама. — Должно быть, тот, кто жил здесь последним, сделал это в память о дедушке. У евреев есть обычай: когда кто-то умрет, зеркала закрывают в знак траура, предупреждая, что не стоит грешить честолюбием.

— Мы не евреи, — указал я.

— Красивый ритуал, вот и все. Это назидание: надо меньше думать о себе.

— Зачем здесь столько масок?

— А как без них в загородном доме? Вдруг захочешь отдохнуть от своего собственного лица? Я, например, себе надоела, хочу иногда меняться. Кстати, как тебе вот эта?

Я рассеянно водил пальцем по прозрачной маске, свисающей с оконной ручки, и мама обратила внимание на мой интерес. Отдернув палец, я ощутил, как холодок от запотевшего стекла переполз на предплечье.

— Надень ее, — нетерпеливо предложила мама. — Интересно, как ты будешь в ней смотреться.

— Она ужасна.

— Если боишься спать в своей комнате, можешь лечь с нами. Последний раз мы здесь спали в одной кровати, хотя тогда ты был еще совсем малыш.

— Как-нибудь справлюсь. Не собираюсь вам мешать — вдруг решите зачать еще одного ребенка?

— Не накликай, — усмехнулась она. — Все в жизни когда-нибудь повторяется.

Мебели в моей маленькой спальне было немного: походная раскладушка, застеленная попахивающей нафталином простыней, платяной шкаф у стены и зеркало, задрапированное пестрой шторой. С багета свешивалась узкая маска, составленная из шелковых зеленых листьев и украшенная изумрудными блестками. Она мне даже понравилась — но только до тех пор, пока не погас свет. В темноте листья напоминали чешую, а сама маска — морду ящерицы с темными глубокими глазами. Пришлось снова включить лампу и перевернуть маску лицом к стене.

Деревья росли