Повести и рассказы - Джо Хилл

носа, шелушась, слезает кожа. Он рычал и скалил зубы, испачканные зеленым и розовым.

Бекки уронила руку. Ключ не упал: он по-прежнему торчал из глазницы, другие ключи болтались на кольце и били Росса по щетинистой щеке. Всю левую сторону лица заливала кровь, глазница превратилась в кровавую дыру.

Травяное море забурлило вокруг них. Поднялся ветер, и высокие стебли били и стегали Бекки по спине и по ногам.

Он ударил ее коленом в живот — мощно, словно дубиной. Бекки ощутила боль и нечто иное, хуже боли, внизу живота. Спазм, судорожное сокращение мышц, будто во чреве у нее узловатая веревка и кто-то сильно за нее дернул — куда сильнее, чем следовало.

— Бекки! Девочка моя! — с безумным весельем в голосе вскричал Росс. — Посмотри на себя! Ты же вся в траве! Ты вся — трава!

И снова ударил ее в живот, и еще раз; и с каждым ударом повторялся этот черный гибельный взрыв внутри. Мелькнуло в голове: «Он убивает ребенка!» Что-то потекло по левой ноге — Бекки не могла сказать, кровь или моча.

Они плясали вместе, беременная и одноглазый безумец. Плясали, скользя на мокрой траве, и он все не отпускал ее горло. Вдвоем, шатаясь и спотыкаясь, они двигались полукругом вдоль тела Натали Хамболт. Бекки видела, что слева от нее лежит мертвая, видела бледные, окровавленные, искусанные бедра, и задранную и скомканную джинсовую юбку, и «бабушкины» трусы, запятнанные травой. И руку — оторванную руку в траве, прямо под ногами у Росса Хамболта. Грязная искусанная рука (как он отделил ее от тела? Неужели просто оторвал?) лежала ладонью вверх, согнув пальцы с грязью под обломанными ногтями.

Бекки бросилась на Росса, навалилась всем телом. Он шагнул назад, наступил на руку, и та повернулась у него под ногой. Росс издал гневный сиплый рык и повалился наземь, увлекая Бекки за собой. Горло ее он не отпускал, пока не упал на землю, звучно лязгнув зубами.

Большую часть удара Росс принял на себя; его рыхлое тело — тело немолодого семейного клерка из пригорода — смягчило для нее падение. Бекки оттолкнулась, спрыгнула с него и на четвереньках поползла прочь.

Ползти она быстро не могла. Ее тошнило, страшная тяжесть гнула к земле, внутри все пульсировало и сжималось, словно она проглотила мяч.

Росс схватил ее за ногу и дернул. Бекки упала плашмя на живот — на свой избитый, болезненно пульсирующий живот. Невыносимая боль пронзила ее, точно копьем; казалось, внутри что-то разрывается. Подбородок стукнулся о мокрую землю. Черные мушки заплясали перед глазами.

— Куда собралась, Бекки Демут? — Она не называла свою фамилию. Ему неоткуда это знать. — Я ведь тебя везде найду! Трава покажет, где ты прячешься, пляшущие человечки приведут меня к тебе! Иди сюда! Не нужно тебе ехать в Сан-Диего, незачем решать, что делать с ребенком, — все уже решено!

Зрение ее прояснилось, и прямо перед собой, на примятой траве, Бекки увидела соломенную женскую сумочку. Все ее содержимое, вывернутое, валялось рядом, и среди прочего — маленькие маникюрные ножнички, даже скорее щипчики. Лезвия их были в засыхающей крови. Бекки не хотела думать о том, что делал этими ножницами Росс Хамболт — и о том, что могла бы сделать она сама.

Не хотела — однако сжала их в руке.

— Сюда, я сказал! — рявкнул Росс Хамболт. — Быстро, сука! — И дернул ее за ногу.

Бекки извернулась и бросилась на него, зажав в кулаке маникюрные ножницы Натали Хамболт. Ударила в лицо: раз, и другой, и третий — пока он не закричал. Крик боли скоро превратился в истерический смех, полный безудержного безумного веселья, а потом затих.

«Мальчик тоже смеялся», — подумала Бекки. А дальше ничего не думала довольно долго. Пока не взошла луна.

→

При свете угасающего дня Кэл сидел в траве, смахивая слезы со щек.

Нет, он не ревел. Просто плюхнулся на землю — после того как бог знает сколько блуждал в траве и звал Бекки, давно уже переставшую ему отвечать, — и дыхание его сделалось затрудненным, а глаза зачесались и переполнились влагой.

Над головой догорал величественный закат. Бескрайнее синее небо к востоку становилось все темнее и темнее, пока не погрузилось полностью во тьму, а на западе, над церковью, заполыхало адским пламенем. Церковь Кэл все еще видел — время от времени, когда находил в себе силы подпрыгнуть и убеждал себя, что в этом есть какой-то смысл.

Сникерсы промокли насквозь и отяжелели. Ныли ноги. Зудели бедра с внутренней стороны. Кэл снял правый сникерс, вылил из него ручеек грязной воды. Он был без носков, и собственная босая нога показалась ему мертвенно-белой, тошнотворной, словно у утопленника.

Снял второй сникерс, хотел вылить воду и из него, поколебался — затем поднес тапок к губам и втянул грязную воду со вкусом собственных потных ног.

Далеко, далеко в траве он слышал голоса Бекки и Мужика. Мужик с бесшабашным пьяным весельем в голосе что-то ей растолковывал, но Кэл почти не разбирал слов. Что-то о камне. О пляшущих человечках. О том, что кто-то хочет пить. Строчка из старой песни. Как там? «Двадцать лет работы, а теперь ночная смена…» Нет, как-то иначе. Но вроде того. В народных песнях Кэл не особо разбирался — предпочитал Rush, и через всю страну они ехали под звуки Permanent Waves.

Потом он услышал, как двое дерутся в траве, услышал сдавленные крики Бекки, услышал, как Мужик рычит на нее. А затем раздались вопли — душераздирающие вопли, в которых, однако, звучало какое-то безумное веселье. И кричала уже не Бекки. Кричал Мужик.

К тому моменту Кэл впал в истерику. Бежал, прыгал, звал ее, сам не понимая, что делает, — пока наконец не взял себя в руки, не заставил остановиться и прислушаться. Согнулся, упираясь руками в колени и тяжело дыша, с иссохшим от жажды горлом, и сосредоточился на тишине.

На шепоте травы.

— Бекки! — снова сипло крикнул он. — Бекки!

Ни звука — лишь ветер шелестит в стеблях.

Он прошел еще немного. Снова позвал. Потом сел. И очень старался не плакать.

А над головой догорал величественный закат.

Кэл обшарил карманы: в сотый раз, совершенно безнадежно, преследуемый мечтой о завалявшейся где-нибудь пластинке «Джуси Фрут». Упаковку «Джуси Фрут» он купил в Пенсильвании, но они вдвоем с Бекки прикончили ее задолго до границы Огайо. «Джуси Фрут» — пустая трата денег. Чистый сахар с апельсиновым привкусом, хватает его на четыре укуса, и…

…нащупал твердый картон и извлек на свет коробок спичек. Кэл