Путь домой - Савит Гавриэль
Что на это скажешь?
— Я…
Правду говорить нельзя, это уж точно.
— Принес вам кое-что.
— Что принес?
— Образцы, бесплатные.
Лавочник оживился и опустил пистолет.
— Бесплатные? — с жадностью сказал он.
Йегуда-Лейб кивнул.
— Ну хорошо, — лавочник засунул пистолет обратно в сейф. — Оставь, я потом посмотрю.
И он принялся разворачивать и расправлять рассованные по карманам банкноты, попутно их пересчитывая. Казалось, ничто другое в мире его не волновало. Потрескавшиеся губы дрожали, он что-то бормотал себе под нос.
Йегуда-Лейб медленно выдохнул, осторожно протиснулся к лестнице и стал подниматься на второй этаж, но, выйдя в полутемный коридор, снова насторожился.
В роскошной хрустальной люстре догорала последняя свеча. Высокая молодая женщина в вечернем платье из бледно-голубого шелка стояла под люстрой и пыталась в неверном свете разглядеть свое отражение в зеркале. Заслышав шаги Йегуды-Лейба, она резко обернулась; глаза ее были налиты кровью, как и у человека внизу.
— Этого хватит? — спросила она встревоженно. — Хватит или нет?
На руках у нее были тонкие белые перчатки, а на каждом пальце красовалось по кольцу или по два. Руки от запястья до локтя украшены золотыми и серебряными браслетами, шея увешана бусами и медальонами, нитками жемчуга и цепочками. На голове сразу три диадемы. Лицо нарумянено, черные потеки у глаз говорят о том, что она недавно плакала.
Глаза умоляюще глядели на Йегуду-Лейба.
— Думаешь, хватит?
Йегуда-Лейб решительно мотнул головой.
— Еще раз посмотритесь.
Подействовало. Прошелестел шелк, молодая женщина отвернулась, снова уставилась в зеркало и чуть слышно всхлипнула. Йегуда-Лейб был мгновенно забыт.
Он тихо отворил следующую дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной.
В очаге потрескивал огонь. Кто-то сидел в кресле с высокой спинкой и смотрел на пламя.
Медленно, на цыпочках Йегуда-Лейб пробрался вдоль стены, пока не смог рассмотреть маленького человечка, устроившегося в кресле.
Сердце лихорадочно заколотилось.
Очки треснуты, лнцо покрыто красными пятнами ожогов, но ошибиться невозможно. Это он.
Йегуда-Лейб тихо кашлянул:
— Милорд…
Человечек обернулся к нему, и глазки-бусинки сверкнули отраженным огнем.
— Ты? — сказал Маммон.
*Задолго до этого и далеко отсюда Янкев Пастернак, рядовой Томского полка десятой пехотной дивизии императорской армии, встретил свой последний час.
Это случилось в начале ноября, в накрытой туманом траншее под Севастополем. Гарнизон расположился в городе, и томские выступили перед рассветом, заняв позиции под покровом темноты. Пастернак нервничал, но он всегда нервничал перед боем — своего рода подготовка, как проверка предохранителя.
Траншея была узкая, такая узкая, что Пастернак сомневался, хватит ли в ней места для маневра; она наполнилась до краев, как жестяная кружка, едким потом шести тысяч нервничавших солдат.
Пастернак проверял и перепроверял ружье — засыпан ли порох, хорошо ли оно заряжено, прочно ли закреплен штык. Люди вокруг болтали о пустяках, шептались обо всем и ни о чем, лишь бы не поддаться страху, но рядовой Пастернак молчал и все проверял и перепроверял. Засыпан. Заряжено. Закреплен.
На рассвете пришел наконец приказ наступать.
Вдали все церкви Севастополя яростно зазвонили в колокола, чтобы вселить в солдат отвагу.
Вперед!
Увы, Пастернак был прав: траншея слишком узкая, а впереди англичане уже выставили пикеты. Враги открыли огонь, и Пастернаку не выбраться из траншеи. Вокруг уже лежат трупы.
Туман слишком густой. Видно только, как ружейный огонь то там, то здесь разрывает тьму.
Нервы на пределе. Теперь он готов убивать всех и вся.
В последний миг Пастернаку показалось, что он видит мчащегося сквозь туман британского солдата в черном мундире, чернее тьмы, что скоро спрячется в глубине и его глаз. Но прежде чем он успел вглядеться, ружейная пуля прозвенела колоколом, взорвалась под каской.
Глаза его закрылись.
И это был конец рядового Янкева Пастернака.
Но сам он про это не знал. Он лишь сознавал, что очнулся после битвы в месиве мертвых тел, в пустой траншее.
Было тихо. Голова болела невыносимо. Воздух остро пах горелым порохом, и где-то неподалеку — непонятно, где именно — еще погромыхивали взрывы, слышались людские стоны и жалобы.
Пастернак умер с воспаленными нервами, таким он и очнулся: в боевой готовности, в панике и с жаждой крови.
Он один на поле битвы. Надо отыскать остальных!
И он побрел сквозь туман, с ружьем наизготовку, и был готов убить всякого, кто встретится на пути.
Таким он и попал в Дальний Край.
— Солдат!
Пастернак обернулся, вскинул ружье и увидал в тумане офицера на коне.
— Что ты здесь делаешь? Прячешься?
Рядовой попытался ответить четко и ясно, но слова не шли с языка. Он словно забыл, как это делается.
— А ты часом не дезертир?
В ответ на такое оскорбительное предположение Пастернаку удалось выдавить из себя:
— Никак нет!
— Ну тогда тебе туда. Сборный пункт за холмом.
Офицер резко развернул коня, пришпорил.
— Что стоишь, солдат, чего ждешь?
Шум битвы — грохот пушек, ржание коней — слышался все отчетливее и громче.
Но была тут какая-то странность.
Пастернак никогда раньше не видел этого офицера. Узкие зрачки. Кокарда на фуражке не из обычной ленты, а из насквозь пропитанного кровью бинта. Да еще конь под ним худой и задохлый, с боков торчат выбеленные ребра.
Из какой армии офицер? Из какой армии сам Янкев? Такие важные, такие срочные вопросы.
Но когда нервы на взводе, невозможно думать здраво.
— Шевелись! — взревел офицер с лисьими глазами. — Живо!
И Пастернак стал карабкаться вверх, к месту сбора за холмом.
Так рядовой Янкев Пастернак оказался в полку Магога в составе 779-й дивизии Армии мертвецов под командованием генерала Думы, чье имя означает молчание.
А через много-много лет после своей смерти рядовой Пастернак очутился у ворот кладбища в Жабинске. На нем была все та же порыжевшая шинель и каска с шишаком, что и в день, когда он умер, и из раны все так же сочилась бурая кровь.
С ним были еще два мертвых солдата. Этот маленький отряд лазутчиков получил особое задание.
Отыскать и во что бы то ни стало доставить девочку по имени Блюма.
Все дальше и глубже
Ее даже не заметишь, если не слишком пристально вглядываться.
Кошка присела отдохнуть на самом коньке крыши, драный серый мех почти сливался с тускло-свинцовыми облаками. В обычное время она бы не позволила себе вот так устроиться у всех на виду, но в это утро все люди понуро смотрели в землю.
Отчаянье охватило жителей Жабинска, заставило опустить голову. Никому сегодня не было дела до крыш.
Не то чтобы ее особо радовало это отчаянье — вовсе нет. Прошлая ночь, столь ужасная для хасидов, едва не окончилась катастрофой и для лилин. Но все же горестные лица людей доставляли ей некоторое удовольствие. Живые всегда удивляются, когда что-то идет не так. Пора бы ей к этому привыкнуть, давным-давно пора.
Кошка изготовилась к прыжку, поджала лапы. Блюма двигалась быстро, поэтому пришлось прыгать с крыши прямо на заснеженную улицу. Девочка уже почти скрылась за поворотом, и кошка заторопилась, чтобы не потерять ее из виду, — и тут вдруг ее накрыла тьма.
Она выпустила когти, взвыла, зашипела, стала хвататься зубами за все вокруг, но мешок только сильнее затянулся.
Ее поймали.
Раздался голос, и ей пришлось замереть и перестать бушевать, чтобы разобрать слова.
— Эй, не дергайся. Всего пара вопросов, а потом мы отправим тебя обратно к тетушке Лилит.
Издав истошный мяв, кошка впилась зубами в руку, держащую рогожу, и мешок тут же шмякнулся на мерзлую землю.
— А повежливее нельзя? — Один из солдат носком сапога с силой наподдал по мешку, отшвырнув его на кирпичную стену.
